Чтение онлайн

Пользуясь своим даром, как одним из способностей, в глубине души Бренн особо не верил в существование так называемой «гнилой яджу», настоящих урхуд, и чудовищных сущностей, жрущих и мясо, и души. Он считал, что зло всегда исходит от человека. И лишь теперь прочувствовал, что тот, кто совершает злодейство, с потрохами принадлежит вечно голодному средоточию тьмы, — способному из незримого и потустороннего оборачиваться в нечто, облаченное плотью… Которое питалось кровью и жрало мерзостные людские страстишки, разрастаясь, как раковая опухоль. Он вдруг вспомнил лопнувшие глаза Джока, и ему стало тошно. Он не хотел быть на одной стороне с гнилой старой сукой, которая принесла в жертву ребенка…

Что она хотела получить от Канибаа? Еще больше черной яджу? Но тогда зачем ей была нужна истощенная порха, съеденная заживо? И зачем нужна вот эта — следующая рабыня, обреченная превратиться в иссохшую полуживую мумию?

Старуха торжествующе «запела», прославляя мощь и величие зла, и стала плясать вокруг камня с распятой рабыней, тряся рваными лоскутами сползающей кожи.

Смрадный плотный воздух по капле стал проникать в кровь Бренна, подавляя сознание и путая мысли, но ритуал все еще продолжался. Широко расставив согнутые ноги, кружась, подпрыгивая и мелко дрожа всем телом, урхуд высовывала длинный желтый язык, облизывая кожу девушки. И, несмотря на омерзение, Бренн не мог оторвать глаз от паучьих, костлявых пальцев, и выкаченных белых глаз старухи.

Урхуд повернула голову девушки, с силой прижимая ее к камню, и длинным ногтем проколола ей шею, откуда толчками стала бить кровь. Приникнув дряблым ртом к источнику жизни, старуха алчно глотала молодую кровь, захлебываясь и скуля от наслаждения. Бренн с ужасом ожидал, что ведьма выпьет жертву до капли, но она оторвалась от шеи порхи, и небрежно ткнув окровавленным желтым пальцем в проколотый сосуд, затворила кровь. Оставила себе запас корма на следующий раз? Значит, урхуд нужна не только мощь яджу, но что-то еще…

Старуха подошла к торчащему вверх плоскому камню возле самой арки и провела по нему ладонью, будто стирая пыль. Поверхность задрожала и превратилась в тусклое, покрытое копотью и пятнами зеркало. В его темной глубине Бренн частично видел отражение ведьмы, растянувшей в жуткой улыбке впалый беззубый рот. Отражение становилось все ярче. Ведьма стала оглаживать свое морщинистое лицо и дряблое тело, царапая его ногтями, затем сильно ударила по нижнему краю каменного зеркала. Оно тяжело завертелось, отбрасывая багровые вспышки, и камни, на которые они попадали, трескались с ужасными стонами, как живые.

Йену затряслись, обхватив уродливые головы руками и вдавливая лица в пол, и Бренн не сразу понял, что стражи прячут глаза от обжигающих вспышек. Смрадная тьма вползала в него с каждым вздохом, и уже теряя сознание, он увидел, как старуха подняла руки и принялась яростно сдирать с себя кожу, начиная с лица и скальпа, выползая из нее как из кокона.

И тут же ослепляющий багровый всплеск, исторгнутый зеркалом, отбросил его назад. Тьма.

Сильно болел затылок, которым он приложился о каменную стену, в голове гудело. Вытирая кровавые сопли и потирая кожу вокруг рваного пореза на левом запястье, Бренн на миг вдруг подумал о часах, подаренных чужестранцем, и порадовался тому, что сейчас они мирно лежали в старом сундучке Морая. При ударах о камни они бы точно пострадали. Ну, да — он изо всех сил отвлекал себя мыслями о чем-то обыденном, чтобы не думать о крошечном растерзанном тельце, принесенном в жертву истинному Злу.

Посасывая кровь из прикушенного языка, подполз к пролому. Жуткий ритуал был завершен. Подземное капище опустело, погрузившись в пепельную мглу, лишь в глубине арки, где раньше клубились черные языки пламени, время от времени вспыхивали тусклые багровые искры. От выедающего все нутро гула осталось едва слышное гудение. Разлившаяся черным океаном яджу, от которой едва не лопалась голова, впиталась в камни. Неестественный холод растекался по всему огромному залу, и Бренн задрожал в ознобе. Взгляд притягивало чуть светящееся во тьме тело девушки, замершее в неподвижности на черном камне. Жертву оставили… Зачем? Как корм для старухи-урхуд, как источник крови до следующего раза? Он обежал взглядом колонны, отыскивая возможность… чего? Что он может сделать и нужно ли вообще что-то делать? Инстинкт вопил, что нужно немедленно убираться как можно дальше от этого забытого Жизнедателем места.

Гадство! Как Непорочные могли проглядеть скверну в самой сердцевине Бхаддуара? Неужто он первый наткнулся на зверский ритуал поклонения тьме… — думал Бренн, отыскивая трещины, чтобы надежно ухватиться за них пальцами, и нащупывая выступы для ног. Ему удалось добраться до наклонной полуразрушенной колонны, и уже по ней, цепляясь за глубокие прорези выдолбленных в камне рисунков, он спустился до холодных плит капища, сплошь исчерченных трещинами и сколами. Зачем было спускаться? Что он забыл здесь — в этом страшном подземелье, все еще дышавшее смрадом зла?

Оглядываясь и невольно сжимаясь от непроходящего страха, Бренн подошел к алтарному камню. Угрюмо посмотрел на объеденный гиеноголовыми труп, валявшийся у его основания, перевел взгляд на растянутую ремнями порху. Невольница так и не пришла в сознание, но тихо дышала. Отмахнувшись от вопящего во все горло инстинкта самосохранения он вытащил костяной нож, с сомнением проведя пальцем по краю лезвия, и решительно принялся перерезать ремни на запястьях и щиколотках порхи. От черного камня веяло ледяной стылостью, и кожа закоченевшей девушки на ощупь была холодной и влажной. Бренну показалось, что прошло бесконечно много минут, пока он мучился с ремнями, но костяной нож все же справился с поставленной задачей.

И что теперь? Девчонка была легкой, но не настолько, чтобы без труда затащить ее наверх? Внимательно огляделся, нашел брошенный йену мешок, в котором тот принес маленькую жертву, сунул его за рубаху. Сняв пояс, растянул его на полу, уложил поперек него порху, лег спиной прямо на холодное и липкое от крови тело и затянул пояс. Перекинул ее руки себе на грудь, скрестил и стянул в локтях одним из ремней. То же самое сделал и с ногами так и не очнувшейся бедолаги.

Перевернувшись на живот с крепко привязанной ношей, осторожно поднялся, придерживая девушку сзади. Притиснутая к его спине, она повисла на нем, как мешок. Сделал пару шагов — тяжеловато, но не слишком. Прижал подбородок к груди, чтобы скрещенные руки порхи перестали давить на шею. Только вот порха ли эта дева, приговоренная к долгой мучительной жизни-пытке на черном камне? — насторожился он, уловив нежный, горьковатый запах духов, исходящий от ее тела. Порха для утех? Скорее всего. Но даже если она наложница, которой по прихоти хозяина не сбрили густую гриву шелковистых волос, то клеймом владельца она должна быть помечена в любом случае… Однако пока он возился с ее безвольным телом, ни клейма, ни печати не увидел… Странно.

Бренн подтянул девушку за руки, чтобы приподнять ее на спине повыше, и задрал голову, разглядывая колонну, по которой спускался в капище, и выискивая первые точки опоры для рук и ног. У него получилось. Хотя и с трудом, — зачем врать самому себе. В общем, повезло, — если бы колонну вырубили вертикальной, а не наклонной, то сорваться с грузом, тянущим назад, было бы проще простого. Обратный путь — до дремавшего «в дозоре» Шагги — показался Бренну в два раза длиннее. С облегчением освободившись от ноши, он прислонил девушку к замшелой стене. И что с ней делать дальше? Кто она? Где ее спрятать? Он умыкнул чужую порху, но в процессе «воровства» не задумывался об этом, — слишком сильным было потрясение от увиденного… А теперь от вопросов не отмахнешься. Надо что-то решать.

Обрадованный появлением хозяина кот тщательно обнюхал девушку и уселся ей на колени. Глаза привыкли ко мгле, и Бренн пытался получше разглядеть в сумраке спасенную жертву и отыскать клеймо рабыни… Он невольно хмыкнул, откидывая пряди волос с тела порхи и рассматривая ее грудь и бедра. Девка была красива, даже несмотря на то, что гладкую нежную на ощупь кожу покрывали разводы крови и копоти. Теперь, когда он немного пришел в себя, прикосновения к женскому телу вызвали знакомую горячую волну внизу живота — но возбуждение быстро угасло, уступая место раздраженному состраданию к жертве и растерянности от всего произошедшего. С неохотой пришлось признать, что большинство его шустрых знакомцев воспользовались бы беспомощностью порхи, и уже давно поимели бы ее или на черном камне в капище, или здесь — в грязи, и затем бросили, ни на минуту не задумываясь о ее дальнейшей участи. А вот он — лох и жалкий кортавида-убийца — не в силах задавить неуместную жалость, хотя дураку понятно, что спасать надо себя, а не чужую невольницу, коих в Лааре десятки сотен… как собак нерезаных…