Чтение онлайн

— Еще как серьезно, — успокоил его Альфонс. — Можно сказать, серьезнее не бывает. Ну ладно, а теперь, когда мы обсудили мою личную жизнь, может быть, приступим к работе?

Для начала Ал с Вебером действительно посетили родителей всех детей. Он старался держаться корректно, вежливо, ни словом, ни жестом не напоминая о вчерашнем инциденте. Ему открывали, хотя из-за всех заборов, фигурально выражаясь, глядел страх. Оно и неудивительно. Непросто смотреть в глаза человеку, которому ты вчера грозил вилами. Но люди ко всему привыкают. Визит к Лаугенам Ал оставил на самый конец. Не столько из-за того, что это было самое сложное — в таком случае, напротив, врожденная нелюбовь бегать от всего неприятного побудила бы его, скорее, отправиться к ним в первую очередь, — а из-за того, скорее, что разговоры могли затянуться надолго. Староста на поле сегодня не пошел, как и многие другие мужчины в деревне.

Ал постучался в калитку в меру твердо, как и положено, и, не дожидаясь, пока кто-то появится в маленьком аккуратном садике, зашел. Дверь, разумеется, не запиралась — в Маринбурге вообще никто не запирал двери. Лаугены ждали его на веранде.

Они сидели там своеобразным фронтом, как бы приготовившись давать отпор. Ал сотни раз за время своей практики видел подобную картину. Фрау Лауген сидит в огромном кресле, герр Лауген стоит позади. Нет, конечно, в тех семьях, которые ему приходилось посещать (а посетил он множество) не обязательно были именно такие вот кресла, но суть оставалась неизменной. Он был чужаком, и чужаком, принесшим горе. От него отгораживались, и взгляды он неизменно встречал враждебные. Когда Ал был совсем юношей, можно сказать, даже мальчиком, его это очень сильно задевало. Но он всегда старался это прятать, даже, помнится, успокаивал Эда, которого тоже такие вещи трогали. Однако Эд с течением времени привык — по крайности, какую-то защитную шкуру нарастил, — а Ал по-прежнему ловил себя на том, что готов вздрагивать от каждого недоброго взгляда. Но взрослый мужчина тем и отличается от мальчишки, что способен с подобными вещами справиться… по крайней мере, так принято думать.

Последнее время — последние лет десять, вероятно — когда Аллу по долгу службы приходилось сталкиваться с безутешными семьями, которым он приносил весть о гибели любимого родственника (что случалось не так часто, как можно подумать, но и не так редко, как ему хотелось бы), он всегда думал о том: «А какие бы были глаза у Уинри, если бы кто-то сказал ей, что нас с Эдом убили?.. Или только Эда?» — и тогда ему сразу хотелось бежать как можно дальше от дома, куда привела его судьба, наплевав и на служебный долг, и на что угодно другое. Сейчас он почему-то подумал о не о Уинри, а о Мари. Кто сказал ей, что ее родители мертвы?.. Какие были у нее глаза в этот момент?

— Что вы хотите? — враждебно воскликнула фрау Лауген. — Все, что вы могли натворить, вы уже сделали! Вы не дали нам казнить убийцу…

— Я не дал вам совершить уголовно-наказуемое преступление, — Ал попытался говорить как можно более теплым тоном, и, разумеется, получилось ужасно фальшиво.

— Мы все понимаем, — с трудом произнес герр Лауген. — Извините мою жену… она все еще не в себе. Сами понимаете, такое дело…

— Я понимаю, — Альфонс чуть склонил голову. — Но и вы меня поймите. Нам надо разобраться во всей этой жуткой истории. Так или иначе, но дети пропадают. И причину этого я дожжен выяснить. Если виноват Хромой Ганс, как вы его называете, он непременно понесет соответствующее наказание. Если же виноват другой человек — я должен найти этого человека. По крайней мере, сделать все, что в моих силах. Поэтому я был бы вам крайне благодарен, если бы вы рассказали мне, во-первых, где вы последний раз видели свою дочь, во-вторых, где нашли башмачок, в-третьих… вы еще не… похоронили это?

Герр Лауген печально покачал головой.

— В таком случае необходимо, чтобы вы мне его показали, — твердо произнес Ал.

В общем, в ближайшие полчаса он наслаждался незабываемой экскурсией по дому семейства Лауген и по окрестностям. Оказывается, мать в последний раз видела Аниту, когда попросила ее помочь с мытьем посуды. Девочка отреагировала на это предложение без особого энтузиазма. Мать оставила ее на кухне перед бадьей, полной горячей воды, а сама пошла в погреб по каким-то делам. Когда она вернулась, девочки в кухне не было, в бадье с недомытой посудой оседала мыльная пена, а дверь черного хода была широко распахнута. От двери начиналась тропинка. Она разветвлялась: одна ветвь «впадала» в деревенскую улицу, другая срезала путь через кусок леса и сбегала к речке. Увидев, что дочери нет, а задание не выполнено, фрау Лауген ужасно рассердилась и пошла по дорожке, решив, что Анита убежала на речку купаться. Именно на лесном участке тропинки она и обнаружила башмачок. Какое-то время смотрела на него, не двигаясь, а потом прошла немного дальше по дорожке, спустилась к реке («Думала, нет ли там Аниты», — пояснила фрау Лауген), а потом вернулась, подобрала башмачок и начала кричать.

— Так сколько времени прошло между тем, как вы оставили дочку на кухне и нашли башмачок?

— Не знаю… — безжизненным тоном ответила фрау Лауген. — Минут десять. Может, пятнадцать…

— И вы ничего не слышали?

— Слышала — так уж наверное, сказала бы! — огрызнулась она.

— Не сердитесь на жену, — снова произнес староста. — Если она в подвале была, из подвала х… простите инспектор, вряд ли что-то услышишь.

Сам же староста был в пабе, пил пиво с друзьями, как всегда по вечерам, и поэтому уж подавно ничего не слышал и дочь не видел.

У Аниты были старший брат и сестра — сестре двенадцать лет, брату четырнадцать. Но из обоих в то время дома не было — играли с друзьями. Далеко деревенских детей теперь по одному не отпускали, и даже по двое, но большим компаниям позволялось бродить где угодно. Аниту как раз в такую компанию не взяли, потому что накануне она на кого-то там отцу наябедничала, вот девочка и дулась.

— А могла она убежать гулять одна, раз ее вместе со всеми не пустили? — осторожно спросил Ал.

Безутешные родители думали, что еще как могла. Более того, именно этого они от ненаглядного чада и ожидали, поэтому мать с нее глаз не спускала. Только на минуточку оставила одну, и вот что получилось…

Ал осмотрел и кухню, и вышел через черный ход, добросовестно прошелся по дорожке. К самой реке спустился. Час был утренним, небо чистым, так что вода сверкала праздничной синевой. Солнце отражалось в каждой мельчайшей рябинке, стрекозы звенели особенно легкомысленно. Ал испытал острое желание выкупаться — купание было одно из его любимейших времяпрепровождений (по причине, вполне понятной для хорошо знающих его людей), однако надо было работать.

Они вернулись в дом.

— А теперь хорошо бы осмотреть сам… предмет, если это возможно, — мягко произнес Ал.

Хозяева сумрачно переглянулись, и герр Лауген, отстранив жену, повел их с Вебером в подвал.

Нога, обутая в башмачок, лежала на куче льда, сваленной в самом дальнем углу подвала. Света здесь было мало (только несомая хозяином дома лампа), но Ал решил, что этого хватит. Ал подумал о том, что надо было взять с собой Мари — в качестве судмедэксперта, потом порадовался, что не взял. Он не сомневался, что она по работе и не такое видела, но все-таки меньше всего ему импонировала мысль, что она бы сейчас, под тяжелыми взглядом Лаугена, осматривала бы эту ногу… Хотя, с другой стороны, думать о том, что он мог бы вот сейчас, обернувшись, заглянуть в ее зеленые глаза, было чрезвычайно приятно… Ладно, сам как-нибудь обойдется — задача-то нехитрая… Кое-какие медицинские познания у него имеются.

Однако, разглядывая ножку (пока никаких признаков разложения на ней заметно не было), он почти сразу стал в тупик. Он совершенно не мог понять, каким образом она была… отъята. На откусывание, как они говорили с Мари сегодня за завтраком, это никак не походило, равно как и на, скажем, отпил. То есть отпил это мог бы быть, но очень уж ровный… Как будто три человека держали девочку, а четвертый орудовал каким-нибудь суперострым скальпелем, причем обладал такой силой, что скальпель этот шел сквозь мясо и кости как нагретый нож сквозь масло. Уж кто-кто, а Ал прекрасно знал, как трудно отпились у человека ногу — особенно если он при этом в сознании и сопротивляется. Конечно, кости у ребенка тоньше, чем у взрослого, но никак уж не хрупче. Скорее даже наоборот…

В общем, Ал, задумавшись, едва не стал вертеть ножку в ботиночку в руках на манер курительной трубки и машинально взглянул на подошву. До сих пор сам ботинок его не очень интересовал: равно как и торчащий из него черный носочек, но теперь…

Ал, не веря своим глазам, уставился на подошву ботинка.

— Свет, свет дайте! — воскликнул он не своим голосом.

Франц Вебер тут же подскочил к нему, вытаскивая на ходу из кармана фонарик (вот служака, взял из дома, несмотря на ранний час!), включил. И при желтом свете фонарика Ал четко увидел знак на подошве: да скрещенных копья и обернувшаяся вокруг них змея. С тем же успехом здесь могли проявиться письмена «Мене, текел, фарес». Или, скорее: «Ал, идиот ты эдакий, что ты-то тут делаешь?!»