Жертвы Ялты
Шрифт:
На совещании представителей армии и МИД 31 июля четко выявилась разница в их подходе. Томас Браймлоу объяснил, что, хотя «эта политика, отличаясь от традиционной политики правительства его королевского величества в отношении политических беженцев, вызывает некоторое замешательство», МИД тем не менее считает, что с военнопленными и перемещенными лицами «следует обращаться одинаково и передавать их советским властям независимо от их желаний». Генерал-майор А. В. Андерсон возразил на это, что, по его мнению, Ялтинскому соглашению предназначалась роль рабочего соглашения при репатриации освобожденных советских граждан, и оно было принято вовсе не для того, чтобы обеспечить насильственную репатриацию политических беженцев, которые не отвечают за действия стран оси и не желают возвращаться в СССР.
Это заявление Браймлоу оставил без ответа.
Но, несмотря на настойчивость МИД, политика министерства постоянно наталкивалась на все новые препятствия. Сомнительно было, что удастся получить согласие американцев, необходимое для районов, находящихся под объединенным командованием. Все уже знали о задержке «Монтичелло» — неизвестно было только, что это всего лишь тактический маневр Госдепартамента. Имелись также тревожные и загадочные сообщения об обструкции, устроенной американской армией. 29 июля британский МИД узнал о том, что генерал Пол Парен, из американской 26-й пехотной дивизии, «отказавшись выдать военных в немецкой форме, считающихся военнопленными, действовал по инструкции высшего военного начальства», — речь шла о
«нескольких тысячах русских, служивших в вермахте».
Но худшее было еще впереди. В Ялте руководители трех великих держав приняли стратегический план окончательной победы над нацистской Германией. Теперь, шесть месяцев спустя, эта задача была выполнена, и границы «большевистского обезьянника» (давнишние слова Черчилля) растянулись от туманных болот Припяти до неторопливой Эльбы более чем на 1000 километров, в самом центре Европы. Советским руководителям оставалось лишь понять, как воспримут государственные мужи Запада новую Европу, возникшую на развалинах старой. 17 июля Трумэн, Черчилль и Сталин встретились в Потсдаме. Естественно, в повестке дня был и вопрос о русских беженцах на Западе. К тому времени подавляющее большинство их уже вернулось на родину, но с оставшимися дело обстояло еще сложнее, чем раньше. Даже те, кто поначалу принял варварство массовых репатриаций как должное, начинали понимать, что дело нечисто.
На пленарном заседании Потсдамской конференции 22 июля Молотов заявил, что англичане держат в лагере в Чесенатико, под Равенной, не менее 10 тысяч советских граждан, причем они до сих пор составляют целую дивизию из 12 полков, с офицерами, назначенными немцами. Черчилль пообещал немедленно заняться расследованием этого сообщения, и фельдмаршал Александер отправил генералу Моргану в штаб союзных сил в Италии телеграмму с просьбой сообщить подробности.
Ответ Моргана не заставил себя ждать, но эта история явно расстроила премьер-министра. На другой день его личный секретарь Лесли Роуен писал помощнику Идена Пирсону Диксону:
«Премьер-министр… выразил мнение, что наша нынешняя политика возвращения советских граждан, оказавшихся у нас, нуждается в некоторых изменениях. Он предложил вести следующую линию. Мы не требуем от советских властей возвращения оказавшихся у них англичан помимо их воли, они могут свободно выбирать, хотят они возвращаться в свою страну или нет. Из этого вытекает, что и с советскими гражданами, находящимися у нас, надо поступать таким же образом, то есть мы не должны принуждать их к возвращению в СССР помимо их воли».
Эта записка немедленно была передана для комментариев юрисконсульту МИД Патрику Дину, и тот заметил, что точка зрения премьер-министра вызывает «серьезные возражения». Действительно, английский офицер Юматов видел, как 35 репатриантов расстреляли на одесской набережной, но предлагаемые изменения вряд ли приемлемы, хотя, может, и стоит попробовать избавить от репатриации несколько заведомо ни в чем не повинных русских. В заключение он писал:
«Если, как представляется вероятным, премьер-министр выдвинул это предложение из-за заявления Молотова на пленарном заседании о 10 тысячах украинцев, находящихся в Италии, то следует заметить, что среди них много поляков, которые в любом случае не подлежат репатриации. Остальные, очевидно, представляют собой вооруженное формирование, воевавшее под немецким командованием, так что усердствовать в сочувствии к ним не стоит».
Сэр Александр Кадоган, постоянный заместитель министра, набросал для Диксона записку, в которой настоятельно просил премьер-министра отказаться от занятой позиции. В дело вновь были пущены знакомые аргументы: обещания Идена в Москве и Ялте, необходимость обеспечить скорейшее возвращение освобожденных английских военнопленных, невозможность эффективной проверки гражданства и т. д. В записке отмечалось, что практически все русские, о которых идет речь, «в большей или меньшей мере сотрудничали с немцами», а «многие из них — крайне нежелательные лица», и вообще —
«непонятно, как мы можем отказаться от их выдачи, не вступив при этом в серьезный конфликт с Советским правительством».
Премьер-министр несколько дней молчал. Тем временем генерал Морган из Италии телеграфировал, что 10 тысяч «советских граждан», о которых говорил Молотов, на самом деле украинцы, в основном жители Польши, и проверкой их гражданства занимается советская военная миссия. Получив в Потсдаме это послание, фельдмаршал Александер высказал крайнее недовольство тем, что Молотов выдвинул безосновательную жалобу, не связавшись предварительно со штабом союзных сил в Италии. МИД в эти же дни послал Черчиллю записку, где кратко излагались соображения министерства насчет взаимодействия с Советами. Они сводились к следующим предложениям. Информацию генерала Моргана можно использовать для сведения счетов с Молотовым и главой советской репатриационной комиссии генералом Голиковым, допустившими явный дипломатический промах, но при этом не следует заходить слишком далеко:
«Было бы крайне опасно намекать советскому правительству, что мы считаем себя вправе оставить на Западе лиц, которые, несомненно, являются советскими гражданами, но не желают репатриироваться в СССР».
Вскоре от Черчилля пришел ответ:
«Большое спасибо за записку от 27 июля о возвращении советских граждан в СССР. Я согласен, что предпринимать в этом деле какие бы то ни было дальнейшие шаги не нужно».
Тем временем недовольство военных на местах продолжало расти. Английские офицеры, охранявшие украинцев в Чесенатико, узнав о событиях в Австрии, «заявили властям, что украинцы должны избежать подобной участи». Комендант лагеря, капитан Том Корринж, послал еще более резкий протест и добавил:
«Если приказ подлежит выполнению, пришлите заодно похоронную команду».
Позже он узнал, что его рапорт был переслан в МИД — очевидно, по инициативе какого-нибудь сотрудника штаба союзных сил в Италии.
Многое говорило за то, что на сей раз вряд ли удастся сохранить операцию по выдаче пленных в тайне. Интерес к делу выразили влиятельные лица. Например, генерал Андерс, командующий польскими войсками в Западной Европе, жаловался на то, что советская миссия в Италии пытается похитить польских граждан. И похоже было, что многие из тех, кого стремились заполучить Советы, объявят себя польскими гражданами. Ватикан 5 июля обратился в Госдепартамент и английский МИД с просьбой не отправлять украинцев в СССР. Американцы в ответном письме объяснили, что репатриации подлежат только те, кто до 1939 года был советским гражданином. А британский МИД вообще «не хотел привлекать внимание к этому аспекту соглашения, противоречащему нашему традиционному отношению к политическим беженцам»; и потому сотрудник МИД Джон Голсуорси считал, что на просьбу Ватикана лучше не отвечать.
Скорее всего, Черчилль просто боялся повторения кровавых событий в Лиенце — только на сей раз об этом еще узнала бы и общественность. Но едва он получил заверения, что этого не произойдет, как сомнения покинули его. Кроме того, советская делегация явно придавала большое значение этому вопросу; он еще несколько раз возникал в ходе конференции, и в итоге политика насильственной репатриации, принятая союзниками, осталась по существу без изменений.
Советские притязания на граждан стран, оккупированных СССР в 1939–1940 годах, не воспринимались союзниками всерьез. И американцы, и англичане ясно дали понять, что не собираются выдавать Советам поляков или прибалтийцев. Термин «советский гражданин» (которому в Ялтинском соглашении не было дано определения) с самого начала относился только к лицам, жившим в пределах границ СССР до 1939 года. Тысячи или даже миллионы жителей Эстонии, Латвии, Литвы, Восточной Польши и Бессарабии подпали под определение «перемещенные лица». И советские власти настаивали на том, что они являются гражданами СССР, тогда как западные державы их таковыми не признавали. Месяцами, если не годами, эти люди жили в страхе, что их насильно отправят в СССР, но, насколько известно, союзники никогда не рассматривали такую возможность. Это наверняка вызвало бы слишком громкое возмущение общественности. Советы были недовольны, однако смирились, и это наводит на мысль, что вряд ли они осмелились бы на решительные действия, если бы союзники оставили на Западе и тех, кто к тому времени еще не был репатриирован против своей воли.