Чтение онлайн

Ребенок забил ножками у нее в животе, и Габби улыбнулась. По крайней мере, с ним все в порядке. Она твердо решила, что станет прямой противоположностью своей матери. Габби хорошо помнила, как Синтия обращалась с ней и с Джеймсом-младшим, и будет делать все наоборот. Только так она сможет все сделать правильно. Маленький человечек будет во всем от нее зависеть. Она станет кормить свою крошку и менять памперсы, холить ее и лелеять. Ее ребенку не будет недоставать любви и заботы. Конечно, отец не сможет присутствовать на родах и вообще первые годы жизни не будет принимать никакого участия в воспитании, но это не из-за недостатка любви. Когда придет время, Габби расскажет ребенку, что его папа не мог быть с ними из-за определенных юридических неувязок. Лучше уж это, чем говорить о том, что отец сидит в тюрьме.

Габби знала, что рожать ей совсем скоро. В родах нет ничего приятного, и будущая мать боялась. Она хотела бы, чтобы Синтия сейчас находилась рядом с ней. Конечно, бабушка — замечательная женщина, но она уже так стара, что не стоит волновать ее больше, чем необходимо. Последнее время Джек и Мэри заметно сдали, и Габби понимала, что в этом виновато состояние Селесты.

Тетя теперь была слабой тенью себя прежней. Она почти ничего не ела и только лежала на кровати, не отрываясь от телевизора. Дедушка называл ее «радио-таймс», потому что дочь помнила наизусть расписание всех телевизионных программ. Никто не знал, когда она спит. Селеста говорила, что предпочитает передачи, которые «не смотрят на зрителя сверху вниз». Она любила американские ток-шоу, в особенности «Шоу Опры Уинфри», и всерьез считала, что Джерри Спрингер занимает исключительно высокое положение в обществе. Разговор с ней оставлял ощущение нереальности. Селеста ни во что не верила, если не видела этого по телевизору. Она говорила о докторе Филе так, словно он собственной персоной посещал ее на дому. Селеста любила ставить себе диагнозы. Согласно «Шоу Опры Уинфри», она худеет потому, что ей помогает добрый ангел. Селеста свято верила в существование ангелов. Она воспринимала на веру все услышанное и увиденное по телевизору. Еще она утверждала, что знает судебную медицину так досконально, словно изучала ее в университете. Селесту печалило то, что убийства, о которых она читала в газетах, не расследуются так же легко, как в телевизионных шоу. Куда девается Саманта Райан [15] , когда она нужна?

Зачем показывать эти программы людям, которые готовы поверить во что угодно? Или их специально снимают для таких легковеров, как тетя? Что было первым — телевидение или зритель? Имеют ли люди хоть единый шанс противостоять влиянию телевизионных шарлатанов? «Поживем — увидим», — думала Габби.

Даже дедушка Джек не мог не признать, что Селеста не в себе. С каждым днем она все больше погружалась в свой иллюзорный телевизионный мир. Она говорила о Треворе Мак-Дональде так, словно он был ее старым приятелем. Она доказывала сама себе, что Мишель Коллинз [16] — совсем не плохой человек. Она просто Синди Бил.

Теперь Селеста редко поднималась с постели. От нее неприятно пахло. Ей не было еще и сорока, а выглядела она шестидесятилетней старухой.

Войдя в спальню тети, Габби поморщилась. Что за вонь! Немного сладковатая и такая противная. Да это же фиалки! Габби знала, что Селеста все время сосет «парма-вайолетс», но это ей особо не помогало. Тетя все равно страдала одышкой.

— Как насчет еды на заказ? Ты закажешь — я съем!

Признаться, это ей порядком надоело. Каждый вечер происходила одна и та же сцена: Габби предлагала и получала отказ.

— Я ничего не хочу, дорогуша. Как поживает твоя малышка?

Габби присела на краешек кровати и хмуро ответила:

— Все в порядке. А ты как?

Селеста посмотрела на племянницу. Какая же она красивая! Та же невинная, мягкая красота, которая была присуща Мэри. Синтия тоже красива, но эта красота лишь маскирует ее истинную сущность.

— Когда-то я была беременна, но у меня случился выкидыш. Вернее, у меня случилось несколько выкидышей. Тогда я думала, что хуже быть не может, но теперь понимаю, что мне повезло. Мне никогда не придется врать детям насчет их отца. — Откашлявшись, она негромко добавила: — Я умираю, Габби. У меня рак матки. Я попросила врача не говорить об этом маме. Ты знаешь, как она расстраивается из-за любой мелочи. Я говорю тебе потому, что вряд ли дождусь рождения твоего ребеночка… Не расстраивайся, пожалуйста. Я хочу умереть. Ты ведь сама видишь, что я не живу, а прозябаю. Но перед смертью я хочу с тобой попрощаться. Я люблю тебя, словно ты моя дочь.

Габби глядела в лицо тети, лицо, до сих пор сохранившее остатки былой привлекательности. Подавив рвущиеся из груди рыдания, она прижала голову Селесты к своей груди, словно была матерью, обнимающей ребенка.

— Мне будет не хватать тебя, тетя.

Селеста улыбнулась сквозь слезы.

— Нет, не говори так. Когда я умру, всем станет легче. На том свете мне будет лучше. Вся моя жизнь — сплошная ошибка. Не позволяй, чтобы и тебе навязали никчемное существование. Пообещай мне это, дорогая.

— Я постараюсь, тетя. Я постараюсь…

Инсульт у Селесты случился почти одновременно с тем, как у ее племянницы отошли воды…

Винсент О’Кейси ужасно устал. Все утро он провел в спортзале, а день — в кухне. Одним из немногих достоинств Паркхерста было то, что заключенные здесь не постоянно находились под замком. Впрочем, парню и так приходилось несладко. Габби должна была родить со дня на день. Винсент чувствовал себя как кот на раскаленной крыше. Всё его раздражало, но парень сдерживался. То, что Винсент никого не сдал, сделало его жизнь в тюрьме вполне сносной — не хорошей, но вполне сносной… Об этом позаботились как Дерек Грин, так и Берти Уорнер. Парни из Манчестера относились к нему так, словно он бог знает какой герой. По крайней мере, не зря он молчал. Хуже всего было то, что его ребенок родится без отца, и Габби будет трудно, очень трудно обходиться одной. У нее нет никого, кроме бабушки и дедушки. Милые люди, но такие старые!

Но какой смысл сейчас об этом думать? Первое, чему Винсент научился в тюрьме, так это то, что ты все равно никак не сможешь повлиять на происходящее во внешнем мире, поэтому не стоит забивать голову ненужными волнениями. Лучше смириться, чем позволить размышлениям довести тебя до безумия… Впрочем, при мысли о рожающей Габби, которая вот-вот должна дать жизнь его первенцу, которого он увидит не раньше, чем во время ее следующего визита, сохранять спокойствие было непросто.

Как бы то ни было, Винсент держался, так как считал, что не стоит изливать на посторонних свое раздражение. Это глупо. Лучше уж стойко сносить положение, в котором очутились он и его беременная подружка.

Когда Винсент возвращался в камеру, один из охранников выкрикнул его имя и номер. Он, как того требовали правила, замер на месте, а охранник, человек добродушный и без тени жестокости в обращении с заключенными, радостно сообщил ему:

— У тебя дочь родилась. Восемь фунтов, девять унций. Поздравляю!

— Девочка! Боже мой! У меня родилась дочь! — выкрикнул Винсент, хотя прежде никогда не повышал голос в тюрьме. Лицо его светилось счастливой улыбкой.

Заключенные, высыпав из камер, пожимали руку Винсента и одобрительно похлопывали его по плечам. Парню казалось, что он спит и видит сон. Крошечная девочка! Его маленькая дочурка! Винсент надеялся, что роды прошли легко. Половина мужиков в тюрьме говорили, что первенец выходит из чрева матери легко, как пробка из бутылки с шампанским. Исключение составлял Джордж Палмер, чья жена умерла во время родов. Но это случилось четверть века назад. Сейчас медицина ушла далеко вперед.

Охранники тоже его поздравляли. Один подарил ему пачку сигарет. Другой расщедрился на две бутылки хорошего скотча. Винсент догадывался, что шотландское виски — от Дерека Грина, но все равно горячо поблагодарил своего тюремщика. Когда отзвучали все поздравления, на молодого отца навалилась тоска. Как бы ему хотелось быть сейчас подле Габби и новорожденной дочери! Мужчины в его блоке понимали, что происходит на душе у парня. Они старались отвлечь его от тяжелых мыслей, и Винсент был им за это очень благодарен.

Селеста умерла через два часа после того, как маленькая Чери-Селеста-Мэри Тейлор огласила воздух истошным криком. Молодая мама влюбилась в малышку с первого взгляда. Крупная пухленькая девочка с густыми светлыми волосиками и голубыми глазами семьи Каллахан. Очаровательное дитя! Все, включая дедушку и бабушку, сошлись во мнении, что она просто чудо.

Джек глядел на ребенка с таким выражением на лице, словно никогда прежде не видел детей. Возможно, его чувства были обусловлены тем, что старик не надеялся дожить до того времени, когда у него появятся правнуки. Или новорожденная и впрямь была исключительно хороша собой? Джек Каллахан решил, что тут намешано всего понемногу…