Чтение онлайн

«Большинство переселенцев в пути питались исключительно тем, что находили в полях, или незрелыми фруктами, которые росли на обочине дороги. У нас было очень мало хлеба. В результате многие заболели. Маленькие дети до года почти все умерли в дороге. Не было молока, и, даже если матери варили для них густой суп, путешествие для них слишком растянулось. А еще губительны перемены погоды – то палящее солнце, то холодные ливни. Каждый день мы продвигались чуть дальше, иногда проходили девять километров, иногда только три, потом двадцать или больше… Я часто видела людей, лежащих на обочине дороги, с синими лицами, которые задыхались; людей, упавших от усталости и так и не сумевших подняться».

Ночи они проводили в разрушенных домах или сараях, но часто в них было так грязно, что Анна сама предпочитала оставаться на открытом воздухе. Она спала в стороне от всех, и это также спасло ее от ограбления поляками, которые, пользуясь покровом ночи, грабили беженцев. Ночью она часто слышала выстрелы: так нападавшие расправлялись с теми, кто пытался защитить свои пожитки.

Опасность своего положения она осознала, когда однажды ее группу беженцев остановили вооруженные люди.

«…и перед нашими глазами разыгралась ужасная сцена, которая глубоко потрясла нас. Четыре польских солдата попытались увести юную девушку от ее родителей, которые в отчаянии цеплялись за нее. Поляки били родителей прикладами винтовок, особенно мужчину. Он закачался, и они столкнули его на насыпь. Он упал, и один поляк достал автомат и пустил несколько очередей. На мгновение воцарилась мертвая тишина, а затем воздух пронзили вопли двух женщин. Они бросились к умирающему, а четверо поляков исчезли в лесу».

Анна Кинтопф заподозрила, что мужчины намеревались изнасиловать девушку, хотя, возможно, просто хотели использовать ее на каких-нибудь принудительных работах. Конечно, это не значит, что ее не изнасиловали бы в любом случае, как это случалось с сотнями, возможно, тысячами других девушек. Многие из тех, кто рассказал свои истории в министерстве по делам ссыльных, беженцев и жертв войны Германии в конце 1940-х – начале 1950-х гг., подтверждают, что подвергались сексуальным нападениям в похожих обстоятельствах, зачастую неоднократно. Во время пешего марша к границе их, в сущности, похищали, чтобы заставить работать на фермах или местных фабриках, а как только с ними уже не было членов семей, они становились легкой добычей для солдат или бригадиров, которые за них отвечали.

Вероятно, одну такую облаву для принудительных работ Анна Кинтопф видела своими глазами, когда прибыла в Тамзель, хотя в то время понятия не имела об этом.

«Мы шли через строй польских солдат, и людей выводили из колонны. Вместе со своими тележками и всем, что при них лежало, они должны были идти на фермы. Никто не знал, что это значит, но все ожидали чего-то плохого. Люди отказывались подчиниться. Их, зачастую одиноких людей и особенно молодых девушек, пытались задерживать. Матери цеплялись за своих дочерей и рыдали. Тогда солдаты пытались оттащить их силой, а когда это не помогало, они били несчастных запуганных людей прикладами винтовок и хлыстами для верховой езды. Крики разносились далеко. Я в жизни этого не забуду.

Польские солдаты с раскрасневшимися лицами и хлыстами в руках подошли и к нам. Они приказали выйти из колонны и идти на фермы. Эльза и Хильда Миттаг заплакали. Я сказала: «Сопротивляться бесполезно. Они забьют нас до смерти. Мы попробуем сбежать потом». Там стояли русские и цинично смотрели на нас. В отчаянии мы стали умолять их о помощи. Они пожимали плечами и показывали нам, что хозяева здесь поляки. Когда все уже казалось безнадежным, я увидела старшего польского офицера. Я указала на своих троих детей и спросила, что мне делать, если у меня столько детей. Не помню, что говорила от отчаяния. Но он ответил: «Идите к шоссе». Мы взяли свою тележку и пошли так быстро, как только могли…»

Анна и ее дети в конце концов пришли в Ктострин (сейчас он называется Костшин-на-Одре) 6 июля. Они попытались переправиться через Одер, но пограничники отказались пустить их на мост и отправили восвояси. В отчаянии они направились на юг в направлении Франкфурта-на-Одере. В ту ночь разразилась страшная гроза. Они провели ночь у реки, не имея никакого укрытия, без еды, питья и гарантии того, что после долгого пути им вообще разрешат попасть в Германию.

В конце концов Анне Кинтопф повезло. Несмотря на то что их неоднократно грабили (в последний раз это были русские пограничники на мосту, по которому им все-таки разрешили перейти на другой берег), они добрались до границы сравнительно быстро и относительно невредимыми. Многим из тех, кого выдворили из их деревни, перейти границу мешали более активно: встревоженные массовым скоплением людей в своей зоне оккупации Германии, русские пограничники действовали согласно инструкции и больше не разрешали беженцам переправляться на другой берег реки. Один свидетель говорит, что его выдворили с места жительства 25 июня и под охраной поляков доставили к границе. Позже этих поляков разоружили советские войска и велели им вернуть беженцев в их деревни. На следующей неделе ему пришлось пройти через то же самое еще раз. Тысячи штатских немцев ходили пешком туда-сюда по приграничным районам, их «гнали как скотину», потому что никто не был готов или не имел возможности предоставить им убежище.

Свидетели тех событий в огромном большинстве подчеркивают абсолютное беззаконие, с которым они столкнулись в пути. «Каждый день ко мне приходили немцы в слезах и рассказывали, что поляки отняли у них все их пожитки». «Поляки вели себя как вандалы… мародерствовали, обыскивали, насиловали». «Поляки отнимали у нас все, что находили, ругали нас, плевали нам в лицо, хлестали и били нас». «К нам постоянно приставал и грабил всякий сброд». Криминал сочетался с официальной политикой конфискации всего ценного, что немцы пытались унести с собой. Согласно правилам, составленным польским правительством, немцам не разрешалось вывозить из страны более 500 рейхсмарок и иную валюту. Никаких уступок не делалось даже тем, кто занимал активную пропольскую позицию или боролся с нацистами во время войны. С антифашистами и немецкими евреями обращались точно не лучше, чем с любыми другими немцами, – их определяла «немецкость», а не деятельность во время войны или политические взгляды.

Сначала изгнание немцев носило чрезвычайно неорганизованный, спонтанный характер; часто деревни просто очищались от населения, чтобы их было легче грабить. Все население заставляли форсированным маршем идти к границе, транспорта не было. Лишь в конце 1945 – начале 1946 г. в этот процесс был внесен элемент должной государственной организации, и наконец беженцам стали предоставлять поезда.

Справедливости ради надо сказать, что польские власти не только были в курсе всего происходящего, но и глубоко озабочены этим – по крайней мере, в некоторых местах. Пытаясь сделать перемещение немцев более «упорядоченным и гуманным», правительство в начале 1946 г. составило свод правил. Например, утверждалось, что детей без сопровождения, пожилых и больных людей следует депортировать в летние месяцы на поездах с медицинской помощью. Беременным женщинам на поздних сроках не разрешалось отправляться в путь до благополучного разрешения от бремени. Говорящему по-немецки медицинскому персоналу вменили сопровождать каждый транспорт; людям должны были предоставляться достаточное питание и вода. В качестве основной, пусть и недостаточной, меры безопасности приставлялась польская охрана поезда в количестве десяти человек.

В последующем соглашении между польскими властями и британской армией появилось временное расписание, и вновь оговорено, что в дорогу будут отправляться только здоровые люди, способные перенести тяжелое путешествие. Это был ответ на десятки сообщений в мировой прессе, появившихся предыдущим летом, о том, что детские дома и больницы в Восточной Пруссии опустели, так как всех подопечных посадили в поезда без соответствующих продовольственных запасов или медицинского обслуживания. Однако, хотя такие вопиющие случаи старались не допускать, оказалось невозможным полностью обеспечить исполнение новых правил. Немцы, стремившиеся покинуть страну, прилагали максимум усилий, чтобы скрыть свою болезнь, немощь и беременность, чтобы попасть на транспорт. Тем временем некоторые польские чиновники службы репатриации не спешили их отпускать. Не только они безнадежно тянули с оформлением документов, но и польские правящие круги в целом были заинтересованы в удерживании молодых и годных для работы людей в Польше: пожилые и больные депортировались в первых рядах, ввиду своей «бесполезности». В результате Государственный комитет по репатриации часто жаловался местным чиновникам, что правила репатриации не выполняются.

С точки зрения немцев, условия в поездах были ужасающими. Немецкий священник, свидетель прибытия изгнанников на границу, описал увиденное: «Люди – мужчины, женщины и дети – все вперемешку плотно набиты в железнодорожные вагоны для перевозки скота и заперты снаружи. Целыми днями люди ехали в таких условиях, в Гёрлице вагоны открыли в первый раз. Я своими глазами видел, как из одного вагона достали и бросили в стоявшие наготове гробы десять трупов. Далее я заметил, что несколько человек тронулись умом… Они были испачканы экскрементами и, скорее всего, так плотно стиснуты в вагоне, что у них не было никакой возможности облегчиться в предназначенном для этого месте».

Депортированным было велено взять с собой запас еды на четыре дня, но иногда поезда задерживали на запасных путях на несколько дней и даже недель, в то время как они ожидали разрешения проехать в советскую зону Германии. Один беженец из Нейсе, депортированный в середине зимы 1946 г., утверждал, что его поезд задержали у границы на три недели. После того как у него закончилась еда, он дошел до того, что стал обменивать на съестное свои вещи у местных сельских жителей. Каждый день солдаты польской милиционной армии входили в вагоны и отбирали ценные вещи. Иногда забирали только деньги и наручные часы, иногда ботинки и сапоги или даже еду.