Чтение онлайн

Страх.

Это место воняет им.

Дядя Кристиан впереди, его длинное худощавое тело прислонено к стене, и он смотрит в больничную палату. Мои глаза останавливаются на его сильном, красивом профиле, чтобы удержаться на земле. У него лицо ангела, высеченное из холодного бледного мрамора, но в дяде Кристиане нет ничего ангельского. Я был свидетелем того, как он делал вещи, за которые сам сатана устроил бы ему аплодисменты.

Подойдя ближе, я вижу, что его черная рубашка расстегнута у горла, обнажая татуировку со скрещенными пистолетами на груди и серебряную цепь, которую он носит. Его прекрасные платиновые светлые волосы падают ему на глаза.

Когда я приближаюсь к нему, он поворачивает голову, и его бледные, холодные глаза встречаются с моими.

«Как плохо … ?» «Как плохо…?» Мой голос перехватывает горло, когда я говорю по-русски. Мы вдвоем часто говорим на языке Старой Страны, когда не хотим, чтобы люди понимали, о чем мы говорим. Он скрывает опасные, жестокие и секретные вещи от моих семи младших братьев и сестер и случайных представителей общественности.

Спрашивать об отце не опасно, жестоко или секретно, но прямо сейчас я жажду близости нашего личного языка. Видение дяди Кристиана и кусание внутренней стороны щеки — единственное, что удерживает меня от того, чтобы потерять ее и закричать.

Я не могу потерять это прямо сейчас. Или когда-либо. Я Беляев, старший из папиных детей, и у нас стальные нервы.

Дядя Кристиан молча кивает в дверном проеме, показывая, что я должен войти и посмотреть сам.

Десять месяцев назад у папы диагностировали рак легких. В молодости он много курил, но бросил так давно, что я не помню, чтобы когда-нибудь видел, чтобы он держал сигарету в руках.

С тех пор я видел папу во многих больницах, поликлиниках и залах ожидания. Четыре месяца химиотерапии только ухудшили его состояние, хотя я старалась быть благодарной за сильнодействующие лекарства, которые неделю за неделей вводили в папин организм, поскольку они, как я надеялась, означали, что я смогу сохранить отца. У папы выпали волосы, он сильно похудел и так устал, что едва мог составлять предложения.

Но он выжил, пока. За полгода, прошедшие после окончания химиотерапии, к папе вернулось много сил и жизненных сил. Его волосы снова отросли, и в его голубых глазах снова появилась жизнь. Рак остался локализованным в его легких, а это означает, что его пятилетняя выживаемость составляет тридцать процентов.

Тридцать процентов.

Душераздирающий, пронизывающий, вызывающий пот номер, хотя доктор улыбался, когда говорил нам. Как будто тот факт, что мой отец с вероятностью семьдесят процентов умрет в течение пяти лет, должен был стать потрясающей новостью для его семьи.

Но сегодня не рак привел его на больничную койку. Сегодня мотоциклетная авария.

Ухмылка появляется на лице папы, когда он видит, что я стою в дверях. Его правая нога забинтована временным гипсом, а ко лбу приклеена повязка. «Вот моя любимая девушка».

Он не спит. Он не разбит вдребезги. Я хватаюсь за дверной косяк, чтобы устоять на ногах, и изо всех сил пытаюсь не запрокинуть голову от явного облегчения. Лучше сделать вид, что я не волновался. Что я искренне верю, что Беляевы непоколебимы.

Мы непоколебимы .

Я смотрю на счастливое, почти ликующее выражение лица папы, а затем на его онколога, доктора Вебстера, который сердито смотрит на него.

Доктор Вебстер откашливается и подходит ко мне. — Зеня, приятно снова тебя видеть, но я должен попросить тебя напомнить твоему отцу, что ему нужно лучше заботиться о своем здоровье. Он меня не слушает.

Я пожимаю рукав его рубашки. — Я буду. Спасибо, что пришли в больницу посреди ночи, чтобы проверить папу.

— Конечно. Надеюсь, я больше никогда никого из вас здесь не увижу — Онколог бросает последний раздраженный взгляд на папу и выходит из комнаты.

Я тоже очень на это надеюсь.

Моя мачеха Чесса цепляется за папину руку. Мои братья и сестры, самые близкие мне по возрасту, Лана и Аррон, сидят на каждой подлокотнике синего винилового кресла.

Я люблю Чессу так сильно, как кто-то может любить мачеху, которой она хотела бы, чтобы у нее не было, и я бросаю на нее извиняющийся взгляд за то, что ее называют папиной любимой дочерью. Чесса улыбается мне и слегка качает головой, говоря, что ей все равно, и цепляется за папину руку. Чесса знает, что папа любит ее, и он относится к ней и ее детям от предыдущего брака с заботой и уважением. У них двое собственных детей с тех пор, как они поженились пять лет назад, и он очень их любит.

Но я старший ребенок папы, и я часть его мира. В отличие от моих братьев и сестер, я знаю, что Троян Беляев пахан русской мафии в этом городе, и довольно много о том, как моя семья зарабатывает деньги.

Я еще не все знаю, потому что мне шестнадцать, и папа не уверен, что он должен открыть подростку — и девушке не меньше. В его сфере деятельности не так много женщин, но я не вижу, чтобы это имело значение. Пули столь же смертоносны, когда их выпускает девушка ростом пять футов три дюйма, как и мужчина ростом шесть футов четыре дюйма.

— Где болит? — спрашиваю я папу, подходя к его кровати.

— Не имею представления. У меня достаточно морфия, чтобы слон увидел розовых слонов. Очевидно, мне нужна операция на ноге. Хирург-ортопед говорит, что она не видела такого серьезного перелома, как у меня, уже много лет. В его голосе звучит гордость, как будто он взволнован тем, что получил травму, делая что-то опасное. Папа не мог сделать ничего опасного с тех пор, как ему поставили диагноз.

— Мы видели рентген, — говорит мне мой младший брат Аррон с широко раскрытыми сияющими глазами. Ему двенадцать лет, и он очарован всем ужасным. — Кости папы были все раздроблены. Это было так круто.

Лана, которой четырнадцать, высовывает язык и гримасничает. — Я не смотрел. Валовой.

Мой рот дергается, когда я перевожу взгляд с Аррона на папу, у обоих одинаковые мальчишеские ухмылки, хотя у папы слегка кружится голова от болеутоляющих. Я так давно не видел, чтобы папа так улыбался.

— У Тройэн тоже сотрясение мозга. Я не знаю, о чем он думал, садясь на мотоцикл, когда еще не полностью оправился от химиотерапии, — говорит Чесса и бросает гневный взгляд из-за двери в коридор.

Папа тоже смотрит в ту сторону, а потом понизив голос, говорит: — Зеня, отведи Кристиана домой, а? Он говорит, что ему не больно, но вы знаете, как он горд.

Дядя Кристиан тоже ранен? Я оборачиваюсь и смотрю на него через дверь. Он все еще стоит, прислонившись к стене, в одном блестящем кожаном ботинке и засунув руки в карманы, пытаясь казаться небрежным, но теперь, когда я присматриваюсь, я вижу по подергиванию мышц на его челюсти и каплям пота на лбу, что что-то не так, и он пытается этого не показывать.