Чтение онлайн

Родилась16 мая 1909 года в династической цирковой семье.

1912–1925 гг. — цирковая артистка — наездница, гимнастка, танцовщица и эксцентрик.

1925–1927 гг. — вместе с матерью и тремя сестрами работала на эстраде, уже начав сниматься в кино.

1925 год— первая роль в картине «Мишки против Юденича».

Блокаду ЛенинградаЖеймо встретила в городе.

«Золушка»с нею в главной роли вышла на экраны в 1947 году.

Ее последний фильм— «Два друга» в 1954-м. Жеймо трижды выходила замуж. Первый муж — Андрей Костричкин, актер, второй — Иосиф Хейфиц, кинорежиссер, третий — Леонид Жано, кинорежиссер.

ДочьЯнина Костричкина работает в сфере кино. Сын Юлий Жеймо (Хейфиц), кинооператор. Внуки Янина, Петр и Павел.

В 1957 годус третьим мужем она уехала в Польшу, в Варшаву.

Умерла29 декабря 1987 года в Варшаве. Похоронена на Востряковском кладбище.

Ее второй муж, кинорежиссер Иосиф Хейфиц был человеком редкостных душевных качеств, притом талантливый. Свою Яничку Жеймо он обожал, как и она его. Между ними состоялся идеальный брак, пронизанный любовью, как лужайка солнышком. Рассказывая о семье, падчерица Хейфица Янина Костричкина утверждает, что отношения между ее мамой и Иосифом Ефимовичем были как нельзя лучше. Он и падчерицу любил как естественное продолжение своей жены, не делая из девочки «приемную». Когда у них с Яничкой родился общий ребенок — сын Юлик, — детей стали воспитывать, не ущемляя дочери ничуть. Казалось, что счастье нашло эту семью. Смертельную рану им всем нанесла война.

Сначала Иосиф Ефимович уехал в Монголию на съемки своего очередного фильма — ничего особенного, обычная командировка. Снимали долго. Осажденный Ленинград Хейфиц покинул, эвакуировавшись в детьми на юг, в Ташкент. Янина Болеславовна в эвакуацию не поехала, осталась в родном городе. Почему? Невозможно сказать об этом точно. Может быть, ее удерживали профессиональные обязательства. Или на самом деле она осталась ухаживать за больной сестричкой Элей — той самой «тетей», которую дочь считала родной сестрой. Говорят, она отшучивалась, когда в госпитале раненый боец спросил, почему она осталась под бомбами, шутила: «Кто-то же должен защищать город».

Ее пребывание в осажденном Ленинграде синхронно судьбе всех жителей этого города. Описано в учебниках истории, как люди голодали, как работали, как умирали, не дойдя до булочной, как жили в неотапливаемых квартирах, выливали нечистоты на лестницы в парадных, как гасили на крышах зажигательные бомбы. Она гасила вместе со всеми. И она ездила с концертными бригадами поддерживать боевой дух защитников города. На одном из таких выступлений ей однажды подарили торт. Настоящий это был торт или морковный, семейная хроника умалчивает. В те времена, когда даже хлеб выдавался на граммы, настоящий торт вряд ли мог иметь шансы на появление, но это было что-то с кремовыми розами. И чай, который они с сестрой собирались пить с этим кулинарным фантомом, тоже назывался именем розы — «Белая роза». Так в Ленинграде в те годы называли кипяток без заварки. Как только торт был разрезан, близ их квартала упала бомба, а в доме вылетели стекла, и торт был полностью усыпан мелкими осколками. Съели ли они его после этого? Жеймо смеялась, что война дала ей лишь одно несомненное благо — из-за Гитлера она наконец-таки похудела. Кстати, вес актрисы вовсе не был ее личным делом. И хотя трудовой договор с киностудией не предполагал фиксации веса, все-таки у нас не Голливуд, из которого выгоняли за жировые отложения, товарищи по цеху однажды устроили настоящее собрание трудового коллектива, на котором ругали Яничку за набранные во время беременности килограммы. Оказывается, со своей потолстевшей фигуркой она начала утрачивать очертания маленькой девочки, и собрание призвано было уличить ее в лишнем весе и принять меры, чтобы актриса похудела. Рассказывают, что Яничка взяла слово, после того как ее хором стыдили, и сказала: «Товарищи, но ведь если не есть, как жить?!»

Конечно, она мечтала воссоединиться с семьей. Оба они — Жеймо и Хейфиц — писали друг другу трогательные письма, полные ожиданием встречи, мечтами о послевоенной жизни. Поэтому, когда предоставилась возможность наконец поехать к семье, она отправилась, прихватив с собой из квартиры лишь вещи любимого мужа. Эту деталь упоминают все, включая дочь, кто хочет сделать акцент на нерушимости их брачного союза. Об этом можно узнать от Виталия Вульфа, подробно рассказывающего о драме Жеймо, от которой ушел муж, воспользовавшийся сложной ситуацией. Это было в 1942 году, «Хейфиц вызвал маму к себе, в Ташкент, но эшелон, в котором она ехала с группой актеров и своей старшей сестрой с племянником, разбомбили. Никто не знал, что ей удалось спастись: на каком-то полустанке рядом с их поездом остановился военный эшелон, тоже направляющийся на Восток, и бойцы, которые хорошо знали маму, пригласили ее в свой состав. Она согласилась с одним условием — с ней поедет вся ее группа. Военные не возражали, им даже интересно было познакомиться с актерами поближе». Весть о гибели Жеймо быстро долетела до Ташкента. О том, что жена погибла, Хейфицу доложили добрые люди, которых всегда много в культурной среде. Когда Яничка наконец встретилась с мужем, оказалось, что с ним и детьми уже проживает другая женщина.

Виталий Вульф в этом месте не упоминает одну деталь, которую не стоило бы сбрасывать со счета. Он-то рассказывает так, как будто Яничка пересела в другой поезд и добралась до мужа с чемоданчиком его носков не позже, чем через неделю. Чисто кинематографический монтаж — вырезаны лишние месяцы, если надо и годы. Вульф рассказывает: «В 1942 году Хейфиц вызвал жену в Ташкент. Жеймо добиралась к нему целых два месяца. Ее эшелон бомбили, он стоял неделями в тупике. До Хейфица дошли слухи, что его супруга-актриса во время очередной бомбежки погибла. Режиссер, даже не делая вида, что скорбит и страдает из-за смерти жены, тут же заводит роман с молоденькой. И вдруг… Жеймо — живая и невредимая — приезжает в Ташкент… Чуть ли не на свадьбу мужа». На самом же деле… «Прошло больше года, и Иосиф Ефимович начал ухаживать за другой дамой, — рассказывает Янина Костричкина. — Однажды, этот момент я помню, как если бы все произошло вчера, я стояла у окна в гостинице, где мы жили. Вдруг вижу — ко входу подъезжает автобус, из него выходят люди, и среди них мама — живая и невредимая. Я остолбенела — не могла ни пошевелиться, ни что-то сказать». Итого больше года муж и дети считали ее погибшей, оплакали, похоронили. Она рассказала, что «для мамы это стало страшным ударом. Когда ее вывозили на самолете из Ленинграда, предупредили, что можно увезти с собой всего восемь килограммов клади, — она взяла только вещи Хейфица. И вдруг такое! Иосиф Ефимович, узнав, что она вернулась, тут же приехал и буквально бросился ей в ноги, но мама сказала: „Нет!“ Она же была гордой полькой. Хейфиц, в свою очередь, обиделся на нее за то, что она его не простила. Так и сердились потом всю жизнь друг на друга. Встречаясь случайно на студии, не здоровались, хотя, как мне кажется, продолжали любить друг друга. Мама тогда так переживала, что потеряла память — не могла вспомнить даже… буквы алфавита. Понимая, что становится неполноценной, она хотела покончить с собой — отравиться газом». Рассказывают, что Янине Болеславовне в те годы очень помогли друзья, по-настоящему ее любившие люди. Врач, давший ей лекарство, — жест отчаяния, оказалось, что в пузырьке с лекарством налита обычная вода, которую врач велел строго принимать по каплям. Произошло чудо — лекарство помогло. Потом ей очень помогли друзья, которые решили, что спасти ее может только работа. Михаил Ромм, приглашавший ее сниматься в военные киносборники. И Надежда Кошеверова, буквально заставившая ее взяться за роль. Добрые люди — те самые, о которых сокрушалась героиня сказки.

ВВЕРХУ: С сыном Юликом и дочерью Яниной

СЛЕВА: Со вторым мужем Иосифом Хейфицем. Ленинград. Конец 30-х гг.

СПРАВА: С третьим мужем — польским режиссером Леонидом Жано. Начало 80-х гг.

С внуком Петей. Варшава, 1978 год

Золушка и спасла Жеймо, которая уже не чаяла выбраться из несчастья. Помнится, свидетельницей съемки одной из сцен фильма была дочка второго режиссера Татьяна Шапиро. Десятилетняя девочка — киношная малышня не меньше цирковой любит участвовать в жизни старших. Танечка была маленькой подружкой Янины Болеславовны. Обычно она старалась умыкнуть сценические туфельки актрисы, потому что те были очень красивые и точно подходили девчушке по размеру. Нарядившись в Золушкины туфли, она пряталась, чтоб вволю наиграться добычей. Яничка бегала за ней по павильону, отнимая свою собственность… Так вот эта самая Танечка однажды заплакала, глядя на то, как Золушка перебирает фасоль. «Ну что ты, глупенькая! Это же я так играю, мне положено быть несчастной по роли», — утешала ее Жеймо. Но нет. Не над Золушкой плакала Танечка — жалела саму актрису, настолько пронзительно несчастной показалась та в игровой сцене. А ведь искренность Жеймо в кадре, ее истинная боль крылась в горе от разрыва с мужем, вольно или невольно, но все-таки предавшим ее, — горе маленькой искренней женщины, не сумевшей спрятать боль.

Ее будущий третий муж — польский кинорежиссер Леонид Жано, влюбленный в нее тайно и безответно, прямо-таки не отходил от нее ни на шаг, он помог ей выздороветь и позже увез ее с собой в Польшу навсегда. Правда, это произошло через 10 лет после премьеры «Золушки» — десятилетие мыканий Жеймо по киностудии в поисках подходящей роли, но, увы, на Золушке ее роли закончились. Остался один дубляж. И в 1958 году она покинула СССР.

Польша встретила Яничку как родную. Как будто она, полька по происхождению, вернулась в объятия доброй бабушки. Она за несколько месяцев выучила польский язык. Но ее кинематографическая судьба в Польше как-то с самого начала не задалась. Правда, ей и не было большой нужды трудиться, Жано в ней души не чаял и считал за счастье тот факт, что она, просто как кошечка, сидит на диванчике, шьет вручную кружевные воротнички (всю жизнь придерживалась романтического образа — кружавчики, рюшечки, манжеты). Она и сидела дома, принимала гостей из России, у нее любили останавливаться, бывая в Польше, русские друзья — Михаил Пуговкин, Вячеслав Тихонов и многие другие засиживались в ее гостиной за полночь, рассказывали московские новости. Она совсем ожила, начала не по-советски наряжаться, даже завела себе личную шляпницу, которая делала ей шляпки на заказ. Прослыла законодательницей мод и дамой с непогрешимым вкусом. Но все никак не могла смириться с тем, что дочь с семьей остались в России. Все моталась между двумя столицами. К сожалению, дело было все еще в советские времена, и выезжать разрешалось не чаще раза в год. Под конец жизни единственные страдания доставляла Яничке эта вечная разделенность. Если в Москве, то без сына, если в Варшаве — без дочери. Яничка страдала. Удивительным образом совпало, что ее любимое кафе в польской столице называлось «На распутье». В нем она сидела часами над чашечкой остывшего кофе, курила крепкие сигареты и писала на салфетках какие-то мысли. Что-то она хотела зафиксировать для себя или для своих детей и делала это не как завзятые мемуаристы, в тетрадке, а на памятках самых тленных, уж писала бы, что ли, на розовых лепестках.

И до самого последнего дня своей жизни она отворачивалась в сторону, если встречалась глазами с Иосифом Хейфицем. Умерла без длительных мучений, пишут, что почти мгновенно. Правда, перед этим пережила два инфаркта. Предупреждала родных: «Если со мной что-то случится, хочу лежать в родной земле». Полька, родной она считала Москву. Похоронили ее на Востряковском кладбище. На Ваганьковское культурные чиновники Золушку не пустили — иностранка.

Итог жизни — памятник ее красоте — нестареющая сказка. В Золушке, конечно, каждый видит свое, впрочем, как и в любом произведении искусства, каждый видит то, что может отразить его душа. К примеру, театральный режиссер Анатолий Праудин как-то отметил: «Основная мысль этой притчи, этого мифа заключается в том, что мир принадлежит не красивым женщинам, а мир принадлежит добрым людям». Конечно. Чистая правда, такая же, как мир, возможный без лжи. Короли и принцы со временем оценят простодушие маленьких замарашек. Аминь. И добро рано или поздно восторжествует. Ведь не расстреляли же маленькую Жеймо, как тысячи ей подобных чистых и простодушных. Она дожила до старости. Яничка Жеймо была доброй, и добрые люди, как и хотела ее героиня в фильме, заметили это сами, без всяких просьб с ее стороны. Поэтому чудом снятый в самые тяжелые и недобрые для страны времена фильм навсегда остался любимым, как личико Золушки.