Чтение онлайн

– Грибы кушать вы любите, – отвечала ей Улля, – и ягоду. А собираю я, да Гаврила.

– Только брата с собой не таскай, – говорила мать, – он отцу помогать должен, на хлеб зарабатывать, а не праздно по лесам шататься. И сколько раз говорить, не ходи ты к деду Савелию.

– А что, матушка? Дед Савелий учит разному, мне интересно.

– Ишь ты какая! Интересно ей. Ни одна девка к нему не ходит. Только ты все шастаешь.

– Все парни ходят, да и те, кто постарше тоже, и Гаврила ходит. Отчего мне нельзя? Дед Савелий столько всего знает, и грамоту даже!

– И тебя научил? – спросила Аксинья, – лучше б делом занялась каким, чем на бересте каракули вырезать. Раз в лес идешь, захвати бате узелок.

Улля вышла из дому, слегка опечаленная разговором с матушкой. Ей, впрочем, иногда казалось, что мать вовсе не против того, чтоб дочка училась, а журит ее больше для виду. Ведь слыханное ли дело, чтоб девка грамоту знала. А если муж вдруг попадется неграмотный? Если жена умнее мужа будет, это что ж тогда получится? Кто тогда в семье голова?

Такие разговоры и ходили по селу, когда Улля начала к Савелию ходить, на другой конец. Он рано овдовел, жена померла зим двадцать назад от лихорадки. Про Савелия говорили, что сам он грамоте в Новограде научился. И начал со скуки местных ребятишек обучать. Никакой платы не требовал, только радовался, что на старости лет вниманием его не обходят. Опять же взрослые помогали, кто чем мог: и крышу поправить, и по двору, и огород вскопать. Так что, это дело даже самому Савелию было нужнее, нежели детишкам.

Был у Улли брат Гаврила, на семь годков младше. Характером он пошел в мать, а лицом в отца. А вот Улля непонятно в кого пошла. Вроде глянешь – на мать больше похожа, а в другой раз глянешь, на отца. А в третий раз вообще ни на кого. Падкие до сплетен досужие бабы, коих во всех селах с избытком, порешили, что Аксинья ее нагуляла в Новограде, когда ходили на торг. Местные-то все больше русые, а иные и вовсе черноволосые, как соседи, сумские рыбаки; а в том Новограде сброд со всех земель, и урманцы, и медноголовые, может, и огневласые есть, кто ж их знает. Некоторые сельчане резонно подмечали, что Аксинью брюхатой-то никто не видел, и при родах повитух не звали. Просто вдруг ни с того, ни с сего появился в их избе младенец. Когда у Аксиньи спросили, та отвечала, что они долго не могли зачать дитя, отчаялись и слепили девичку из снега. А она возьми, да оживи! А то, что лето на дворе стояло, совсем и не важно. Если кому надо слепить себе снежное дитя, он и летом снег найдет. А однажды, когда Улле годков семь исполнилось, местная детвора из шалости подзадорила ее через костер прыгать, гадали, растает или нет.

Стояла поздняя осень, за дальней околицей серыми буграми вставал лес. Улля шла огородами, чтоб никого не встретить, не особенно ей хотелось сейчас кого-то видеть. Если сделать большой крюк по Лесному морю, можно выйти на лесопилку, где работал отец с братом. Точнее работал отец, а Гаврила по мере силёнок ветки оттаскивал и старался не болтаться под ногами у взрослых. Лес валили, а бревна сплавляли по реке Смородине, там ниже по течению их перехватывали, грузили на подводы, запряженные ломовыми лошадьми, и везли в Новоград. Раз в месяц-полтора местные ходили в Новоград выменивать товары. Меняли соболей на съестное и сукно. Сукно отправлялось потом вверх по Смородине, к сумским деревням, где за него давали оленину.

Улля не любила бывать на лесоповале. Тошно ей становилось от вида выкошенной чащи, от мертвых стволов. Конечно, Лесное море не знает границ, но за многие годы люди отрезали порядочный кусок от его тела. «А изба, в которой ты живешь, тоже из мертвых деревьев срублена, – говорил отец, – ложками ешь деревянными из деревянной посуды». «Мать лесов не в обиде, – говорила матушка, – у нее столько этого добра, что и правнукам нашим хватит».

Не хотела никого видеть, а все же наткнулась уже в самом лесу на сорокалетнего сынка деда Савелия. Надо сказать, что сын его был не от мира сего, однажды он ездил в Искону, по каким-то делам и зашел в одну корчму, выпить меду. Да повздорил с местными. Неизвестно, чего он там с ними не поделил, но окончилось все тем, что голову ему вконец отбили. А когда привезли назад, знаться ни с кем не желал и поселился в лесу. То тут, то там шалаши себе строил из веток и какого-то хламу, что в селе добыть случалось. Оброс лохматыми волосьями, которые очень редко мыл, и бородищей. В селе его иначе как Леший не звали. Девки одни в лес по ягоды ходить не хотели, потому как боялись Лешего. Дед Савелий говорил Улле, что бояться его сына не надо, что он добрейшей души человек, хотя и дурачок.

Сидел он возле дерева и рубил топором какую-то ветку, вида был как всегда свирепого, а с топором так мог нагнать страху на всякого. Он заметил Уллю и уставился на нее исподлобья.

– Здравствуй, Илюша, – сказала Улля, ничуть не испугавшись. Она знала, как себя с ним вести, – ты где топор достал?

Илюша махнул рукой в сторону села, но не проронил ни слова.

– Знатный топор, – похвалила девушка, – молочка хочешь? Мне матушка дала с собой, cкусное.

Илюша кивнул, положил топор на землю и сел на поваленную недавней бурей карчу. Мужики в селе его изредка хлебом подкармливали, а остальное пропитание Илюша находил сам: грибы и ягоды, бруснику, малину собирал. А вот зимой ему приходилось тяжко. И молочка ему никто не предлагал. Кроме Улли.

Девушка достала из котомки крынку молока и кружку, налила. Илюша пил жадно, молоко стекало белыми струйками по лохматой черной бороде. Выпил, молча отдал ей кружку и уставился бессмысленным взглядом.

– Ну, я пойду, – сказала ему Улля, – прощай, Илюша.

Илюша посидел немного, улыбнулся, и, запихнув топор за пояс, двинулся за ней следом.

Она знала, что Илюша ее преследует, где-то за спиной хрустели ветки, но виду не показывала. Не со злом ведь, зла от него ждать, все равно, что от мохнатого пня. Она запросто могла сбить его со следа, но специально шла не таясь, стараясь быть в поле зрения. Илюша отстал сам, и ветки под его ногами больше не хрустели.

Улля специально сделала крюк, чтоб пройти через пару грибных мест, из тех, что скрыты от глаз, не знаешь, так не сразу найдешь. Под завалами сухих деревьев, уже вовсю поросших мхом, обнаружились вешенки. Но они переросли и напитались влагой, Улля поддела их ножом, но брать не стала. Нож был всегда при ней. Без ножа в Лесном море делать нечего; грибы собрать, настрогать лучины для костра, нарезать жердей и веток для устройства шалаша – непогоду переждать, и от зверя обороняться лучше все-таки с ножом.

Однажды, когда Улля была помладше, повстречался ей в Лесном море волк-бирюк. Она про то никому не говорила, ни матушке, ни отцу. Зашла слишком далеко, туда, куда ходить не велено, где лесные тропы не людских ног дело. Он стоял на тропе, и смотрел лютым взглядом, ощеря пасть в усмешке белых клыков. Улля замерла шагах в десяти, ни жива, ни мертва, сжимала нож, слегка согнув колени, готовая к схватке. Уж ударить его в горло она бы уловчилась. Никому не известно, чем бы дело кончилось, но волк почему-то постоял-постоял да и пошел своей дорогой. Девочка решила тогда, что за нее заступилась сама Мать лесов, ведь Улля не причиняла вреда Лесному морю, всегда относилась почтительно, деревьев не ломала, живность понапрасну не губила.

Встретил Уллю младший брат, отец был занят, мужики как раз валили огроменный вяз, и Никифор, закрепив повыше веревки, тянул ствол, чтобы тот упал в полагающееся ему место. Исполин, подрубленный уже с двух сторон, падать ни в какую не желал.

– Спасибо, сестрица, – сказал Гаврила, принимая узелок и крынку, – а в узелке пирожки?

– Да, матушка напекла, с сушеными яблоками. Помнишь, как собирали с тобой летом?

– А то! – рассмеялся мальчик. – Я тогда чуть с дерева не навернулся, а ты меня ловить кинулась. Потом не пущала, сама все собрала, а я специально чуть не упал. Хотел, чтоб ты одна работала.

– У, хитрющий ты!

– А то. Будешь пирожок тоже? – развязал узелок, протянул сестре.

– Не откажусь, – взяла.

– А знаешь, что Данилка мелкий учудил? Тот, что Поцелуихи нашей племянник. Они брагу на столе оставили, а он взял да и выпил весь ковш.

Ходит, шатается, глаза осоловелые, они не поймут в чем дело.

– Много ли ему трехлетке надо, – сказала Улля, кушая пирожок.

– Сестрица, – вдруг серьезно сказал Гаврила, – мне ночью нехороший сон привиделся, будто вокруг избы кто-то ходит.