Чтение онлайн

Лондонские теракты июля 2005 года уже стали предупреждением. То, что террористы были гражданами Великобритании (мусульманского вероисповедания и пакистанского происхождения), поставило вопрос, носившийся в воздухе уже давно и ставший особенно острым после 11 сентября 2001 года. Как смогут жить в мире и безопасности коренные европейцы и новые иммигранты, особенно мусульмане? Возможно ли интегрировать исламские общины? Не скрываются ли в них страшные потенциальные враги? Не с этим ли мы столкнулись в молодых лондонских террористах с британскими паспортами и из благополучных семей? Как возможно тогда продолжать жить вместе и даже позволять этим меньшинствам усиливаться, впуская новые потоки мигрантов? Эти вопросы касаются больших мусульманских общин в Великобритании, Франции и Германии, а также в Голландии и Бельгии. Некоторые вслух называют европейский ислам пятой колонной исламской экспансии в Европе. Великий польский писатель-путешественник Рышард Капущински (Ryszard Kapu'sci'nski) заметил, что интеграция ислама – «один из самых захватывающих вопросов, стоящих перед Европой». Возможно, это главный вопрос ее будущего.

Вопрос этот касается всей иммиграции, с экономической и социальной точки зрения необходимой континенту, переживающему демографический спад. Не меняют ли общины иммигрантов облик Европы, ее идентичность? Британский выбор – позволить иммигрантским общинам развиваться, не навязывая им никакой особой интеграции (как во Франции, например), был поставлен под сомнение лондонскими событиями июля 2005 года. Но если Великобритания плачет, то и Франция, уж конечно, не смеется от восстаний в своих пригородах.

Проблема жизни вместе по-разному стоит в разных регионах, но имеет решающее значение для государственных учреждений, религий, политики и отношений между народами. Можно ли жить вместе, будучи такими разными? Этот вопрос переплетается с другими, не менее важными: что такое на самом деле различие? Где порог совместимости различий?

В пятидесятые годы, когда я, мальчик из Рима, учился в начальной школе на севере Италии, я слышал грубые шутки о выходцах с юга Италии, переехавших на север (тогда их презрительно называли «марокканцами»), и о том, что север работает, а юг ест. Сейчас я улыбаюсь при мысли о тех разделениях между итальянцами с севера и с юга, хотя Лига Севера и пытается снова привлечь к ним внимание. Другие, более драматические проблемы стоят перед нами сегодня, когда идея многокультурного общества трещит по швам. У каждой исторической эпохи свое восприятие порога совместимости с различием. Во Франции в период между двумя войнами казалось, что эмиграция (итальянская, армянская, польская, восточноевропейская) приведет к кризису французской идентичности. Кризиса не случилось, но ничто не повторяется в истории. Сегодня есть серьезное беспокойство относительно порога совместимости и возможности жить вместе разным людям. Терроризм, обагряющий кровью европейские города, обостряет чувствительность к различиям.

На всех уровнях, в самых разных ситуациях, звучит один и тот же вопрос: как жить вместе? Его задают политики и интеллектуалы; но он стоит и перед обычными людьми, наблюдающими за повседневными событиями и не видящими решения проблем, не представляющими себе идеального общества. Однако, задавая себе этот вопрос, мы уже живем вместе на многих широтах. В западной Европе большие города, со своими западно-христианскими традициями и светскими учреждениями, уже имеют многорелигиозный и многоэтнический облик. И так во многих частях мира. Помимо физической и географической близости есть и виртуальное сосуществование: жизнь, культура, вкусы одних доходят до других по каналам глобализации. Традиции и вкусы перемешиваются в глобализированном мире. Путешествия приводят в чужие страны. Эмиграция создает глубокие связи. Мобильность людей, их идей и привычек, не знает границ. Кажется, жить вместе неизбежно. Но это не всегда успокаивает.

«Способны ли мы жить вместе?» – спрашивает исследователь современного общества, француз Ален Турен (Alain Touraine), в названии своей серьезной книги. Этому вопросу я и хотел бы посвятить свои страницы: как жить вместе? Я осознаю, что на него нет единого ответа. Нужны усилия по поиску различных ответов для разных стран, культур и ситуаций. В самые критические моменты, перед лицом катастроф и катаклизмов, особенно настойчиво звучит ответ: нужно укреплять границы и строить больше защитных стен. Но страх – это не ответ.

Современность, как было сказано, неизбежно приводит нас к жизни рядом с другими, отличными от нас. И естественно, встают подобные вопросы, на которые невозможно ответить сразу, но, пожалуй, стоит стараться терпеливо искать ответ.

В ХХ веке один за другим исчезли многие примеры проживания вместе, в едином государстве различных народов. «Развод» часто происходил в результате серьезных кризисов, насилия, перемещения населения и массовых убийств. Государство находится в безопасности, в «естественных» условиях – такое мнение, по крайней мере, стало самым распространенным – когда население данной территории, по возможности, однородно и имеет общий язык, происхождение, культуру, религию, общую историю. Именно это образует национальную однородность, которая поддерживает государство. Конечно, и в центре Европы существуют яркие примеры многонациональных и многоконфессиональных государств, таких как Швейцария, но вообще совместная жизнь различных народов стала представляться ситуацией неестественной и полной рисков.

Страшным призраком, нарушавшим в XIX веке сон правителей – особенно трех великих империй: Габсбургской, Османской и Российской – оказалась нация, а не пролетариат. Что же такое нация? На конференции в Сорбонне в 1882 году Эрнест Ренан (Ernst Renan), автор известной книги «Жизнь Христа», почитаемый Третьей Республикой мыслитель, ответил: «Нация – это великая общность, построенная на чувстве уже принесенных жертв и жертв, которые она еще готова совершить совместно». Он решительно добавил, что «существование нации – это (простите за метафору) ежедневный плебисцит». Добрая воля, политика, согласие – то, что называется «плебисцитом», стали решающими элементами в осознании себя нацией, и остаются ими. Известный итальянский историк Федерико Кабод (Federico Chabod) настаивает на том, что этот национализм имеет другие политические корни по сравнению с национализмом немецких нацистов, привязанному к расе и земле. Как бы то ни было, нации и национализм приводят в движение Европу и страны Средиземноморья уже более двух веков.

Национальное самосознание проявляется не только в желании жить вместе, двигаться вместе в будущее и вместе приносить жертвы, но и в решении бороться против других или, по крайней мере, исключить других из своего пространства. На рубеже XIX–XX веков с невероятной скоростью вырисовываются новые политические субъекты, «мы-нация» в Европе и Средиземноморье. В различных случаях и в комбинациях различных элементов создается то единодушие, тот «плебисцит», который делает нацию нацией, и в то же самое время прочерчивает границы между «своими» и «чужими». Но здесь не место говорить об истории национализма как такового. Достаточно вспомнить, что развитие идеи национального самосознания, завоевывающей сердца и умы, во многих случаях кладет конец совместному проживанию народов и различных этнических и религиозных сообществ. Эти различные сообщества вдруг начинают по-новому смотреть друг на друга, потому что чувствуют себя нациями.

Эпоха наций совпадает с распадом многонациональных государств, которые объединяли народы разных религий и этнических групп. Подобное государственное устройство было характерно для Европы и Средиземноморья. Сейчас утверждается реальность национальной идеи, базирующейся на однородности и на маргинализации меньшинств. Это – давняя модель, мы находим ее в Испании в XV веке: стремление к чистоте крови (limpieza de sangre) и борьба с евреями и мусульманами. Она отличается от католической традиции, для которой мусульманин или еврей, обратившись, становился христианином и «кровь» уже была не важна.

Против националистической модели выступал вековой имперский и космополитический опыт, оказавший глубокое влияние на европейскую цивилизацию и на сосуществование различных народов. Новая нация требовала однородности языковой, территориальной, этнической и религиозной. Условия эти не легко было найти на территории, где исторические «отложения» империй создали наслоение различных, порой переплетенных между собой общин. И в противовес тому национализм должен был создать новые ситуации однородности, а потому ассимилировал, обращал в иную веру, а в случае сопротивления изгонял и истреблял.

История становления наций не везде одинакова. Она не всегда жестока, но всегда означает смерть империй. Вследствие первой мировой войны, с одной стороны, наступила смерть Габсбургской и Османской империй, с другой – царская империя радикально трансформировалась в СССР. Но нельзя долго жить вместе (если не говорить о крайнем принуждении, примером которого был СССР). История ХХ века заканчивается страшным распадом Югославии в 90-х годах. Из этой федерации родились Словения, Хорватия (после тяжелого конфликта с сербами), Македония (где живет значительное албанское меньшинство), Сербия и Черногория, Босния и Герцеговина (с 1878 года они находились под властью Австрии и были аннексированы в 1908 году османской империей, затем вошли в состав Югославии в 1918 году).