Жить воспрещается
Шрифт:
Молчание, висевшее над плацем, стало острым, как нож…
— Этот певец побывал в Бухенвальде, — продолжал комендант. — Там у них даже свою песню сочинили. Вот с нее пусть и начинает «концерт».
Все было как во сне… Комендант, лагеря подошел к Мамеду, толкнул его в бок рукояткой плетки и что-то скомандовал. Подошли кузнецы. Более двух часов тянули они, пока, наконец, заковали Мамеда и подвесили к створке лагерных ворот. Рядом зашагал эсэсовец с автоматом.
Мамед молчал. Ему казалось, что он слышит учащенное дыхание колонны. Тишина накалялась…
— Пой, товарищ! — раздалось вдруг из глубины рядов на русском языке.
Опасаясь, что сейчас начнут искать того, кто осмелился выкрикнуть. Мамед глухим голосом затянул «Песню узников Бухенвальда»:
День едва занялся,Мрачный, серый и сонный,По дороге, чуть свет,Потянулись колонны.Мы уныло бредем на работу.Лес чернеет кругом, розовеет восток,Я в котомке несу хлеба жалкий кусок,А в сердце, а в сердце — заботу.Мамед чуть передохнул, посмотрел на застывшие ряды узников и продолжал слова припева:
О, Бухенвальд, тебя я не забуду,Ты стал моей судьбой.Свободу я ценить сильнее буду,Когда прощусь с тобой.О, Бухенвальд, мы выдержим ненастье,И нам не страшен рокМы любим жизнь и верим в счастье,И день свободы нешей недалек!Он повторил припев дважды. Голос его окреп, налился силой. Немым строем стояли перед ним не полосатые скелеты, а — бойцы, которым близко и понятно было каждое слово…
А в жаркую ночь я тоскую по ней,По славной подружке далекой моей.О, только бы не изменила!По острым камням твердым шагом идем,Лопату и лом на плечах мы несем.А в сердце — любовь к нашим милым…Кто-то упал в строю. Упал с глухим, коротким стоном. Еще кто-то. Эсэсовцы кинулись наводить порядок в колонне.
И короток день, и ночь так длинна.Вот песня… На Родине пелась онаВ счастливые давние годы.Товарищ, держись! Пусть кипит наша кровь!В сердцах сохранили мы к жизни любовь,И твердую веру в Свободу!О, Бухенвальд, тебя я не забуду,Ты стал моей судьбой.Свободу я ценить сильнее буду…Тут раздалась команда — «Разойдись!»
Одними глазами держа равнение на поющего, прошли мимо Мамеда бесконечные колонны узников. Топот деревянных колодок прозвучал чудовищным аккомпанементом песне о Бухенвальде…
* * *
Наступила ночь. Измученные бессмысленным и тяжелым рабским трудом, втягивались узники в сырые, вонючие бараки. Истомленные тела валились на жесткие нары. Но было необычно тихо. Никто не вздыхал, не делился, как обычно, пережитым на работе. Молчали даже те, у кого всегда находилось веселое слово, вызывавшее смех. Молчали. Вслушивались.
Он еще пел. Негромко, но пел. Кому-то показалось, что это «Интернационал», а кому-то чудилось «По долинам и по взгорьям»…
И все же постепенно сон одолевал даже самых стойких, даже тех, кому голос в этой темной ночи был голосом близкого друга, товарища по борьбе.
Тяжелым был их сон. Часто он прерывался, и тогда узники напряженно вслушивались: поет ли еще?
— Николай, слышишь, — проговорил с немецким акцентом басовитый голос, — как там наш товарищ?
Николай поднялся на локте, долго прислушивался, и сам не заметил, как начал подтягивать невидимому певцу:
Не страшен нам белый фашистский террор,Все страны охватит восстанья костер,Все страны охватит восстанья костер!Николай пел, и ему подтягивали Стефан и другие соратники, когда-то в темном «вашрауме» принимавшие участие в судьбе товарища, которого они знали тогда только как номер 37771…
Товарищи, братья,в застенках холодных,Мы с вами, мы с нами,хоть нет нас в колоннах…Вдруг Николай умолк. Над лагерем висела тишина. Страшная, бездонная, зловещая… Еще секунда такой тишины… Еще… Потом ее распорола короткая автоматная очередь.
ПРИМЕЧАНИЯ
В основу рассказов из книги «Ночь плачущих детей» положены документы Архива Министерства Обороны СССР:
«Только репортаж» — опись 11302, Дело 244, л. 329.
«Дети из «того барака» — оп. 2675, Д. 340. лл. 68–69.
«Смеющаяся смерть» — оп. 11302, Д. 197, лл. 52–53.
«Репортаж у края могилы» — оп. 11302, Д. 197, л. 185.
«Листки из дневника эсэсовца» — оп. 11302, Д. 197, лл. 185–186.
«Мой «мальчик» — оп. 11302, Д 197, л. 94.
«Последний вальс» и «Новая Европа» — оп. 11302, Д. 197, л. 53.
«Снова только репортаж» — оп. 2734, Д. 83, л. 128.