Чтение онлайн

Дверь отворилась, и вошел Карлсон тихо, но с уверенностью.

— Ты больна, Анна-Ева? — спросил он кротко.— В таком случае мы пошлем за доктором.

— Этого не надо,— ответила старуха и отвернулась к стене.

Карлсон понял, в чем дело, и ему захотелось с ней помириться.

— Ты сердишься на меня, Анна-Ева? Ах, что ты! Нельзя же сердиться ни за что ни про что! Не хочешь ли ты, чтобы я прочитал тебе из книги?

— Не надо! — вот все, что отвечала старуха. Карлсон понял, что нечего было делать; а так как он бесцельный труд недолюбливал, то он примирился с положением вещей и сел на скамейку в ожидании дальнейшего. Материальные дела в порядке; и раз уж старуха не желала — может быть, у нее и не хватало сил — поделиться с ним своими мыслями, нечего было делать; что же касалось отношений Густава и его, то это уж они позднее разберут.

Никто не думал о том, чтобы позвать врача, потому эти люди привыкли умирать одни; к тому же и всякое сообщение с сушей было прервано.

В продолжение двух дней охраняли Густав и Карлсон комнату и самих себя. Когда один из них засыпал, сидя на стуле или на скамейке, то засыпал одним глазком и другой. Но стоило одному сделать движение, как вскакивал и другой.

Наутро, в Сочельник, фру Карлсон не стало.

У Густава было чувство, будто только теперь перерезали ему пуповину; будто он только теперь отделился от чрева матери и стал самостоятельным человеком; закрыв матери глаза и положив ей под подбородок молитвенник, чтобы не отвисала челюсть, он в присутствии Карлсона зажег свечку, принес печать и сургуч и запечатал секретер.

Подавленные страсти пробудились. Карлсон выступил вперед и оперся спиной о секретер.

— Слушай, что ты тут делаешь, парень? — спросил он.

— Я теперь уже не парень,— ответил Густав.— Я теперь хозяин Хемсё.

— Не два ли тут хозяина! — заявил Карлсон.

Густав снял со стены ружье, взвел курок, так что показалась капсюля, забарабанил по прикладу и заорал в первый раз в жизни.

— Вон! Или я спущу курок!

— Ты мне грозишь?

— Да, благо свидетелей нет! — ответил Густав, который, казалось, за последнее время научился у людей словам закона.

Это было решительно, и это понял Карлсон.

— Подожди ты только, когда состоится раздел! — сказал он и вышел в кухню.

В этом году был мрачный вечер сочельника. В доме был покойник, и не было возможности послать за гробом и за саваном, потому что снег не переставал падать и лед на проливчиках и на поверхности моря не мог вынести экипажа. Спустить на море лодку было невозможно, потому что вода обратилась в одну массу мерзлой пены, по которой нельзя было ехать ни на лодке, ни в санях, ни идти пешком.

Карлсон и Флод, как теперь называл себя Густав, кружились один вокруг другого; они вместе сидели за столом, не обмениваясь ни единым словом. В доме царил беспорядок; никто не принимался за работу; всякий полагался на другого, и большая часть работы оставалась несделанной.

Наступил день Рождества, серый, мрачный; снег все еще падал. Добраться до церкви было так же невозможно, как идти куда бы то ни было; поэтому Карлсон прочел проповедь в кухне. Зная, что в доме покойница, никому на ум не приходило веселиться по случаю святок.

Обед был приготовлен кое-как, подан не в свое время, и все были недовольны. В воздухе чувствовалась тяжесть как на дворе, так и в доме. А так как труп старухи лежал в комнате, то все проводили время в кухне, обратившейся как бы в постоялый двор. Если не ели или не пили, то спали — один на скамейке, другой на кровати. Никому в голову не приходило взять в руки карты или приняться за гармонику.

Подошел второй день Святок и прошел так же тяжко, так же скучно. Наконец Флод потерял всякое терпение. Придя к заключению, что дальнейшее мешканье может иметь неприятные последствия, так как тело начало разлагаться, он позвал Рундквиста с собой в рабочий сарай. Там они оба сколотили гроб и выкрасили его в желтую краску. Завернули покойницу в то, что можно было отыскать дома.

Таким образом наступил пятый день.

Так как не было никаких данных надеяться, что погода исправится, и можно было предвидеть, что придется ждать сносной погоды недели две, то пришлось решиться доставить покойницу до церкви для погребения во что бы то ни стало. Поэтому спустили на море большую рыбацкую лодку, и все мужчины приготовились к поездке по заледенелой воде, вооружившись полозьями, кирками, топорами и веревками.

Рано утром шестого дня пустились они в опасное плавание.

То открывался проход — тогда проплывали на веслах, то натыкались на место, покрытое льдом,— тогда ставили лодку на полозья, затем приходилось впрягаться и тащить лодку. Всего хуже бывало, когда попадали на место, покрытое ледяным салом; тогда только весла шлепали вниз и вверх по салу, а лодка не подвигалась ни на дюйм. Часто приходилось идти перед лодкой и прорубать прогалину кирками и топорами; но горе тому, кто промахнется, выйдет за прогалину и ступит на место, где течение подточило тонкую кору льда.

Уж полдня прошло, а они не выбрали еще времени поесть и попить. Еще надо было пройти последнее свободное пространство морской поверхности. Куда ни взглянешь, всюду открывалось одно большое снежное поле с выступающими то тут, то там маленькими, круглыми возвышениями: то были занесенные снегом островки. С моря летели вороны и тянулись к берегу, чтобы к ночи отыскать себе пристанище на ветках деревьев. Порою трещал лед, как бывает при наступлении оттепели, а вдали на открытом море ревели тюлени. На восток к морю простиралась ледяная поверхность, но проруби видно не было. Однако можно было предположить, что она поблизости имеется, потому что ясно слышны были крики дикой утки. Так как в продолжение двух недель не было газет, то не знали, освещены ли маяки; но надо было думать, что на Святках, между Рождеством и Новым годом, их не будут зажигать.

— Так дальше идти мы не можем! — сказал молчавший до сих пор Карлсон.

— Но идти мы должны! — заявил Флод, упираясь плечами о сани.— Нам следует повернуть к Утесу чаек, чтобы поесть.

С этими словами направились к скале, возвышавшейся среди покрытой льдом поверхности моря.

Но скала оказалась дальше, чем думали, и чем ближе к ней подплывали, тем больше изменяла она свой вид; наконец до нее было совсем близко.

— Перед нами пробоина! — крикнул Норман, следивший за дорогой.— Держитесь левей!

Полозья повернули налево и держались этой стороны, пока не объехали скалу. Вследствие ли последней оттепели или каких-нибудь теплых течений, но скала была со всех сторон отрезана, и к ней проникнуть, по крайней мере на санях, нельзя было ни с одной стороны.

Наступали сумерки; надо было держать совет. Флод, взявший на себя командование всеми маневрами, высказал тут же следующий план: надо было спихнуть лодку в промоину, и в это же время должны были все броситься в лодку и схватиться за весла.