Чтение онлайн

На другой день я принес туда целый мешок котлет из столовой, но Норы в магазине не оказалось. Я вывалил их в миску, зная, что эти котлеты наверняка достанутся рыжему Ваське. Так и оказалось, потому что вечером, когда я шел поглазеть на теплоход с американцами, Нора бежала мне навстречу совершенно голодная. Пришлось вернуться в гостиницу и вынести ей, дожидавшейся внизу, куски мяса, яйца, пирожки с ливером, творожную запеканку. Она глотала еду, не разжевывая. Я поднялся в номер и взял все, что оставалось. Она съела и это, но уже не так жадно. Наелась, решил я и ушел.

После этого я не видел собаки несколько дней и уже почти забыл о ее существовании, готовясь к отъезду. Конечно, мне иногда говорили, что по городку бродит красивая собака редкой породы, афганская борзая, ну и что с того? Сколько умных и честных людей шляется по этаким дивногорскам в поисках счастья и так и не находят его? Ведь никому же не приходит в голову жалеть их! Жалеют собаку...

А когда до отъезда оставался всего лишь один день, мы с приятелем пошли покупать подарки родным и, возвращаясь назад, увидели Нору. Я позвал ее. Она бросилась ко мне, встала на задние лапы и стала плясать вокруг. Такой реакции я не ожидал. Ее радость была для меня непонятна. А когда она стала прыгать и играть, будто бы кусая мои руки зубами, я почувствовал себя в роли хозяина. И после этого собака не отставала от меня ни на шаг.

Она проводила нас до гостиницы и осталась внизу. Через час я вышел на балкон и увидел ее ходящее вокруг здания. Я окликнул ее и бросил с балкона шестого этажа две котлеты, оставшиеся от завтрака. Котлеты разбились в лепешки, но собака их съела.

Когда я пошел на обед, Нора ждала меня у входа в столовую. Я вынес ей много мяса, но она к нему даже не притронулась. После еды я снова гулял и думал о том, стоит ли взять собаку с собой. Отдыхающие лезли с разными советами, но все они сходились на одном - "собаку нужно спасти!" А собака забегала далеко вперед с грацией леопарда, а затем дожидалась меня, любуясь произведенным эффектом.

Для начала я решил ее помыть и с трудом провел в номер. Включил душ, но, пока он работал, Нора не подходила ни в какую, а когда я попытался втолкнуть ее туда силой, она подавленно зарычала. Я не стал рисковать и оставил ее в покое. Зашел приятель. Мы сидели и пили водку с колой. Играл Клаус Шульце. Собака сначала осваивалась и беспокойно ходила по комнате, выходила на балкон, заходила в туалет и в прихожую, а потом легла в углу и закрыла глаза. А когда открыла, в них были слезы. Она стирала их передними лапами. Ей было стыдно.

Во время ужина я услышал возмущенные крики и недовольный голос официантки "Уже собаки начали по столовой ходить!" Нору выгнали. Она не стала есть и после ужина. Мы разожгли на берегу прощальный костер. Нора каталась по песку и скакала от радости. Я купался. В первый раз я хотел искупать и собаку, но она свела все на игру, а во второй раз вообще ушла и вернулась только тогда, когда я вышел из воды. Комары садились на ее длинный нос, краснели и раздувались до тех пор, пока я не убивал их. Я бросал ее палку, она бежала за ней, но возвращалась ни с чем. Собака классная, но испорченная, сказал тогда приятель.

Накормив комаров и пропахнув дымом, мы возвращались назад. Нора устало шла впереди, понурая, с опущенной головой. Показалась гостиница, и она будто приободрилась и завертела хвостом, загнутым колечком кверху. Метрах в десяти от двери она остановилась. "Нора!"- позвал я, приоткрыв дверь. Позвал без особого желания. Не знаю, почувствовала она это или нет, но даже не двинулась с места. Я вошел внутрь и встал у лифта. Нора перешла на другое место, чтобы меня было видно. Я постоял с минуту и вошел в лифт.

К полуночи, допив водку с колой, мы с товарищем расчувствовались и пошли искать собаку, но, обойдя вокруг гостиницы, вернулись к себе в номер, однако, договорились, что если утром она придет, я возьму ее с собой. Но утром она не пришла. Сев в автобус, я смотрел в окно и ждал... А вдруг?..

Всю обратную дорогу я представлял, как бы вез ее домой. Грязную. Без намордника. Без санитарной книжки. Как платил бы водителю автобуса и проводнице. Как бегал бы за ней на каждой остановке, на каждой станции. Может, это и реально. Провезти ее три тысячи километров... Нужно было только захотеть...

А что сейчас? Ты рассказывешь о ней, как о женщине, сказал один знакомый. Тебе просто не хватало бабы, сказала бывшая жена. А я утешаю себя тем, что, может, это и к лучшему, что она осталась там... Да и кто из нас не находил оправдания своим упущенным возможностям?..

Альбион в тумане.

В конце августа Антону Елисееву исполнилось двадцать семь, но в тот день он не испытал ни малейшей радости, потому что все лето оставался безработным. И сейчас его продолжали угнетать безысходность и никчемность жалкого безденежного существования. Он не мог уехать даже в деревню к бабушке Анфисе или сходить в театр и в филармонию, не говоря уже о чем-то большем. И теперь он, год назад закончивший философский факультет университета, уже не рассуждал о духовной сущности человека и о взаимосвязи духовного мира с материальным. Эти студенческие байки казались ему сегодня нелепыми и смешными. Однако, в глубине души он все еще верил в то, что его положение изменится. Но для этого нужно было что-то делать. "There is no other day. Let? s try it another way",- как поется в песне "See Emily play" его любимой группы "Pink Floyd".

После того, как он развелся с женой, его жизнь изменилась не в лучшую сторону. Прежде увереный в себе, он стал стеснительным в присутствии женщин и начал подвергеть сомнению прописные истины. Теперь люди казались ему лицемерными тварями, проповедующими любовь к ближнему, а на самом деле думающими только о том, как бы поживиться за счет другого. Он находился в таком удручающем состоянии духа, что, пожалуй, уличил бы во лжи самого Сократа.

Он забыл про времена, когда его могли волновать так называемые вечные темы, но эти мрачные раздумья оставили в его сознании такой тяжелый след, что теперь он называл эти темы увечными. Так его собственные проблемы - невозможность реализовать свои способности - изменили отношение ко внешнему миру. Он стал мизантропом. Он возненавидел людей, а, значит, прежде всего, самого себя.

Но с недавнего времени он устал и от этого, и доминирующим состоянием его души стала отрешенность. Он жил в стране, в которой честный человек был обречен на бедность. Его любимой шуткой была такая: "С миру по нитке - голому петля." Ему оставался только черный юмор.

Больших перемен он ожидал от своей женитьбы, но через пару месяцев понял, что жена мается в тесной квартирке его родителей, доверху заваленной разным барахлом, и такого быта она долго не выдержит. Так и случилось, и через полгода она уже жила у своих родителей и иногда наведывалась в гости к слабовольному мужу, у которого не хватало сил противостоять трудностям жизни.

В последний приезд он спросил ее, знает ли она историю жены протопопа Аввакума, которая шла по пятам за своим мужем по глубоким сибирским сугробам и свалилась от усталости, историю той самой женщины, которая на свой вопрос "Долго ли ей еще так мучиться?" получила ответ "Всю жизнь", женщины, которая после этого встала и пошла за своим мужем и дальше. "Ты же не Аввакум!"- сказала она тогда, после чего ушла и больше не появлялась.

С родителями у него тоже все шло наперекосяк. Они жили вместе, но слишком часто между ними вставали недомолвки и разногласия, так часто, что в конце концов они отгородились друг от друга такой стеной непонимания, которая невозможна даже между чужими. "Если хотите жить жопа к жопе, - сказал отец, будем жить жопа к жопе..." Именно так они и жили.