Чтение онлайн

Чили, утраченная Аркадия

90

От папы я узнал о медицине куда больше, чем от всех надутых профессоров вместе взятых. Мы перечитывали труды классиков и увлеченно изучали индейские снадобья, которые удивительным образом оказывались иногда весьма эффективными. Папа убедил меня в необходимости тщательно обследовать больного и заносить в дневник изменения в его состоянии. Никогда не забуду, как отец сравнивал тело с храмом. Настоящий врач, говорил он, должен с благоговением относиться к человеческому телу, ибо в нем скрыты непостижимые загадки, разгадать которые не под силу ни одному мудрецу на свете. Между механизмом, состоящим из костей, нервов, мышц и гуморов, и душой, в нем обитающей, существует мистическая связь. Неполадки в работе механизма вызывают душевные расстройства и наоборот. Здания храмов строятся из обычных материалов, а наш организм состоит из тех же веществ, что и организмы животных и стебли растений, однако обладает чем-то, чего животные и растения лишены. Нанести вред этому вместилищу великих тайн — значит осквернить его. И люди, и их тела разные, двух одинаковых не бывает. Сходств, конечно, множество, но и отличий не счесть. Хороший врач должен подмечать сходства, но обязан помнить и об уникальности каждого человека. Тот, кто заботится о поддержании здоровья ближних, возносит благодарственную песнь Господу. Тот же, кто разоряет его насилием и пытками, кощунствует подобно безумцам, которые врываются в храм, опрокидывают алтарь, плюют на пол, рушат стены и приводят в святое место скотину, оскорбляя Творца.

От бесед на медицинские темы мы нередко переходили к разговорам об иудейских обычаях. В частности, отец рассказывал, что писали Филон Александрийский и Маймонид о пищевых запретах, соблюдаемых еврейским народом там, где его не подвергают гонениям. Он обучал меня ивриту: выводил буквы на листках бумаги и тут же сжигал их. Знакомил и с праздниками, объясняя их значение.

В пятницу вечером мы начинали радостные приготовления к встрече субботы, тщательно охраняя нашу тайну. Доставали из сундука белую скатерть с застарелым пятном и чистые одежды, для отвода глаз хорошенько их измяв. Готовили жаркое из перепелки, утки или курицы с приправами и гарниром из бобов, лука, оливок и тыквы. На десерт бывали сушеные фрукты или орехи, а то и сладкая бабка. Жилище выглядело как всегда, однако атмосфера в нем царила праздничная. Суббота, не уставал повторять отец, — это царица, которая под звуки арфы приходит в дом каждого иудея, благоухая цветами, вся в шелках и самоцветах. Простые свечи пылают, точно факелы, от них исходит особая сила. Шесть дней в неделю жалкий, всеми гонимый иудей таится и прячется, притворяется, чтобы выжить, но в субботу он превращается в вельможу. Отдыхает и радуется, как сам Господь.

Ворвись в лачугу служитель инквизиции, он не заметил бы ничего особенного: старик и юноша сидят за столом и едят из обычной посуды. На столе лежат открытые книги, но что в этом странного? Однако среди этих будничных декораций происходило торжественное действо, которое начиналось с благословения, произнесенного едва уловимым шепотом, чтобы даже стены, имеющие уши, ничего не слышали. Отец и сын в тихом ликовании наслаждались изысканным пиром и беседовали о заповедях, данных Богом Моисею на горе Синай.

Субботние вечера были исполнены радости — сокровенной, спокойной и светлой. Прежде чем встать из-за стола, папа неизменно напоминал мне, что нельзя забывать кто мы есть. В воскресенье утром мне следовало снова надеть привычную личину. Беречь себя, чтобы храм моего тела не осквернили.

В такие блаженные часы мы рассуждали о том, какое это необычайное преимущество (и какая серьезная обязанность) — внимать непреложному Слову. Его приверженцы, точно властители молнии, пробуждают у людей панический страх и зависть. Евреи усердно изучали Слово с далеких времен книжника Ездры. Чтение Пятикнижия делили на части, по числу недель в году. Однако вызывали к Торе не только священнослужителей, но и простых верующих: подходя к ковчегу, они извлекали священные свитки и нараспев, звучно читали заветные строки.

— Поэтому я и создал ту академию в апельсиновом саду. Учение всегда было страстью нашей семьи.

Мы придумали такую игру: один цитировал наизусть библейский стих, а другой должен был угадать, откуда он. Отец особенно любил Псалмы, а вот мне нравились книги пророков, поскольку в них отражены многие достоинства и слабости человека.

— Только не надо, сынок, повторять мой тяжкий путь, — часто говорил папа.

Он медленно угасал и в последние недели уже не вставал с постели. Болели ноги, но особенно донимала одышка: пытка водой безнадежно повредила легкие. Однажды вечером папа дрожащей рукой погладил парчовый футляр и сказал:

— Этот ключ символизирует надежду на возвращение… А может быть, и нечто большее: просто надежду.

Он поцеловал футляр и вручил его мне. Потом обвел рукой полки, заставленные книгами, на которые уходили его скромные сбережения. Отец разыскивал и покупал сочинения любимых авторов и в конце концов, возместив почти все потери, собрал внушительную библиотеку не хуже той, что разорили после его ареста. Были там труды Гиппократа, Галена, Горация, Плиния, Везалия и Цицерона. Имелись и новые приобретения: «Сокровище истинной хирургии», «Справочник противоядий», «Беседы о лечебных травах и лекарствах Индии», «Десять привилегий беременных женщин»[66], а также медицинский словарь. Рядом стояли трактаты по юриспруденции, истории и христианской теологии, книги о свойствах камней. Особое место занимали литературные произведения, в частности «Комедии» Лопе де Веги.

— Все это твое, — сказал отец.

Затем указал на Scrutinio Scripturarum Пабло де Сантамарии.

— Я купил его для того, чтобы ты мог доставить себе удовольствие и опровергнуть все доводы епископа Бургоса. Только не делай пометок на полях, не то угодишь на костер.

Папе было трудно дышать. Я напоил его с ложечки водой и приподнял, подложив под спину все имевшиеся подушки, но это не помогло: кожа приобрела синюшный оттенок, язык и губы пересохли, даже конъюнктивы помутнели.

Чувствуя неумолимое приближение смерти, он, задыхаясь, сжал мне руку и попытался что-то сказать. Приникнув ухом к бескровным устам, я разобрал имена Диего, Исабель и Фелипы, пообещал разыскать брата и заверил, что у сестер все хорошо, ведь они в Кордове, в монастыре.

На глаза мне навернулись слезы. Чтобы скрыть от умирающего свое отчаяние, я отвернулся и стал помешивать отвар, кипевший в котелке.

Из последних сил папа улыбнулся удивительной, светлой улыбкой. И. делая между словами судорожные вдохи, торжественно проговорил:

— Помнишь? Шма, Исроаль… Адоной… Элоэйну… Адонай Эхад!

Он в изнеможении опустился на подушки. Закрыл глаза. Я смочил ему рот, взял полотенце и стал обмахивать, пытаясь облегчить удушье. Началась мучительная агония.

Отец шарил руками по одеялу, нащупал мою руку и ласково погладил.

— Береги себя… сынок.

То были его последние слова. Лицо посинело, веки опухли. Прерывистое дыхание прекратилось. А глаза все продолжали изумленно смотреть на что-то у меня за спиной. Прежде чем закрыть их, я проследил за неподвижным взглядом: на гвозде у двери желтел ненавистный санбенито.

Я убрал лишние подушки. Синюшность исчезла, папа больше походил на спящего, чем на умершего. Теперь можно было дать себе волю, стыдиться некого. И я закричал, завыл, зарыдал, захлебнулся слезами. А выплакавшись, прошептал:

— Отдыхай, папа. Ни ищейкам, ни палачам теперь тебя не достать. Господу ведомо, что ты прожил достойную жизнь. Господу ведомо, что Диего Нуньес да Сильва был верным сыном Израиля.

Умывшись, я в задумчивости стал мерить шагами комнату. Никто не должен знать, что папа умер иудеем. Следовало устроить бдение и похоронить покойного, как того требовала навязанная ему роль. То, что человек отошел в мир иной без исповеди и соборования, многим могло показаться подозрительным. Жизнь оборвалась, но мучительный фарс не закончился.

Я смял одеяло и оставил папино лицо открытым, как будто он просто забылся сном, а потом побежал за священником. К счастью, лицедействовать не пришлось: тот, кто горюет об умершем родственнике, мало отличается от того, кто удручен его недугом. Святой отец всплеснул руками, увидев мое заплаканное лицо. Я сказал, что надо спешить: у отца разболелось сердце. Мы помчались по темным улицам. Падре отдувался и на бегу выкрикивал слова утешения.

Увидев в кровати бездыханное тело, он в растерянности уставился на меня. А я, не таясь, снова заплакал. Дальше все пошло как по писаному, но, разумеется, под бдительным присмотром свидетелей: пары цирюльников, угрюмого больничного аптекаря, расстроенного священника и могильщиков.