Чтение онлайн

— Как такое могло случиться?

— Предательство, — горько произносит Ленни. — А может, и нет. Информация имеет свойство просачиваться. Кто-то из соседей донес в полицию, те установили слежку, убедились, что мы и впрямь не те, за кого себя выдаем. Вовсе не христианская секта. Мы исправно платили налоги, давали взятки мэрии — всё чин по чину. Но кто-то заподозрил, решил проверить. Полиция… ладно, откупились бы. Но в городе расквартировался отряд охотников. Пришлые, с ними не договоришься. Чтоб им всем в бездну попадать! У мерзавцев прямо-таки нюх на целителей. Страшные люди. Они, как гончие собаки — жестокие, беспощадные. Цепные псы, палачи, людоеды! Вы бы видели, что они сделали с Иваном, с другими… А я… я ничего не мог, — Ленни рыдает, уткнувшись в ладони; плечи его трясутся, слова вылетают вместе с нездоровым кашлем. И ходули, тонкие ходули не выдерживают — треск похож на выстрел. Вскрикнув, толстяк валится на стол, где извивается перерубленным червем.

— Бедняга… — Иринка первой кидается к нему. Мы помогаем Ленни сесть в кресло, подливаем вина. Магистр безутешен, по толстым щекам текут слезы, капают на скатерть.

— Я не достоин жить… Я должен был умереть вместе с товарищами…

— Ленни, вам надо отдохнуть. Поспите немного.

— И правда… — всхлипывает он. — Пойдемте. Вы тоже отдохните, помойтесь… С горячей водой перебои, но пока есть — пользуйтесь. Выбирайте любую комнату, тут безопасно… Знаете, я рад, что нашел вас… — Ленни осушает полный кубок, и речь его становится невнятной: одни междометия, разбавленные длинными паузами и всхлипами. Мы провожаем его наверх, в скромно обставленную комнату. Ленни тяжело падает на диван, глаза у него пьяные-пьяные. — Оставь… те вно… — просит заплетающимся языком. — Я совршно разбит. Ночью држался, тперь — пфф… Прстите, не плучилось толком пговорить… — Магистр прикладывается к бутылке и в три глотка опустошает ее. — Я псплю, и тгда… Н-нт, вы не дмайте, Влд, мы не прстые мчтатели… не тлко мы… не только! У нас могущственные дрзья, чтб бороться со скврной… шахтры… реальная сила… ест срди них… да есть! люди отчаянные с… с… Мы отмстим… всм покажем… ба-бах! Наш-ши дрзья покажут им… именно покажут!.. Шахтрам тоже… тже надъели… убивцы… хотники… у них ест бйцы и м-много… они…

Бутылка выскальзывает из рук несчастного толстяка, а сам он храпит, уткнувшись в подлокотник. Я придвигаю к дивану кресло, чтобы Ленни случайно не упал, и мы выходим, аккуратно притворив дверь.

— Странный он, правда, Влад? Ты понял, что он хотел сказать? Я ничего не разобрала.

Мы лежим на кроватях в соседней комнате — Иринка у окна, я в дальнем углу — и обсуждаем Ленни.

— Просто ему страшно. Очень страшно, Иринка.

— А нам? За нами все охотятся, а мы только и делаем, что убегаем.

— И нам. Но мы-то привыкли. Нам не так страшно, как ему.

— Влад, ты никуда не уходи, сиди рядом и держи меня за руку, а я немножко посплю…

— Хорошо, Иринка.

Она отворачивается к стене и, задремав, тихонечко посапывает. Спать на чистых белых простынях и мягкой подушке, натянув до подбородка теплое одеяло, потрясающе здорово. Но нельзя, надо быть начеку: тревога не оставляет меня. Пусть зевота раздирает рот, а глаза, словно клеем намазаны, я найду силы не спать. Займусь дневником — рассказ Ленни об опытах Ярослава напомнил собственные попытки расшифровать записи. Я тоже бился над цифрами, составлял из них ключи, потом, отчаявшись, бросил. Даже хотел выкинуть напичканную жуткой дребеденью тетрадь, где нормальны лишь старые, позабытые записи. Толку от них? Новые не прибавляются — никакого желания вести дневник нет.

Достаю его, замусоленный, мятый, буквы кое-где стерты до неразличимости. Всё же дневник — часть меня, с ним сложно расстаться. Листаю пожелтевшие страницы: ключи я записывал на полях. Попробую еще раз, вдруг получится. В кармане как раз завалялся огрызок карандаша.

Огонь горит в моей душе, горит не снаружи — внутри, сжигая дотла. И когда угаснет последний уголек, тогда-то и наступит вечная ночь.

Сплошной пафос. Дальше, дальше… Вот колонка цифр, они перечеркнуты, а вот еще, обведенные кружочком, с лаконичной припиской: не то. И уже в самом конце тетради я вижу короткую, размашистую надпись: 1–14, 2–5, 9–50, 37–264, 39–223, три восклицательных знака и три вопросительных. Последний ключ, не проверенный толком. Когда мы поселились в Миргороде, меня стали изводить кошмары — вздорные до умопомрачения, бессвязные, сумбурные. Настойчивые. И меня вдруг осенило: текст дневника не иносказание, не зашифрованное послание, а то, что он есть в действительности — старательное нагромождение всякой туфты. Фикция, подделка, где тщательно запрятано нечто важное. Намек, проясняющий многое, если не всё. Несколько фраз или даже одно-единственное предложение. Поэтому я составил новый ключ, разбив цифры попарно, и в свободные минуты пытался привязать его к записям. Брал первое число за номер страницы и отсчитывал положенное количество слов, но выходила сплошная бессмыслица. Пробовал и наоборот, однако второе число для указания страниц не годилось: тетрадь не книга. Подсчитывал строки и абзацы — впустую. Позже я охладел к поискам разгадки.

Но раз уж друг этого Ленни тоже подтвердил существование зависимости и почти добился своего… Неужели я не пойму, в чем дело? В задумчивости грызу карандаш. Нужна верная посылка: не фразу надо искать — слово. Второе число ключа — буква! Приступим, вот первая запись:

Я начинаю это повествование со слов классика: «Вся наша жизнь — игра».

Четырнадцатый знак — пробел. Тьфу ты, пропасть! Где твоя логика, Влад? Считаю без пробелов — получается буква «В». Делаю отметку и пробегаюсь по остальным страницам. Много мороки с двумя последними числами. Наконец буквы записаны: «ВСПЬБ». Увы, это не слово и не аббревиатура: мягкий знак в аббревиатурах не встречается. Снова тупик! Раздраженно переворачиваю страницы.

— Не с того начинаешь, — сказала она. — Ты всегда начинал не с того, в этом твоя проблема.

Записки сумасшедшего: это уже где-то с середины. Чокнутый доктор из Лайф-сити ведет свой дневник. Но что-то настораживает меня, отзывается в памяти. Не с того начинаю? А с чего еще можно начать отсчет? Где указатели? Вот нормальные записи: история моих похождений, путевые заметки, вот — галиматья, бред, среди которого, как ни странно, мелькают порой и толковые мысли. Не с того начинаю? А с чего? Может… с записок сумасшедшего? Тогда второе число точно — буква. Не строка: последние из них должны располагаться приблизительно на сорок седьмой и сорок восьмой страницах от условно первой. А дневник заканчивается на сорок пятой. Строк не хватит! Единственный разумный вариант — считать буквы. Ответ близок, и я готов ухватить его за хвост.

Дрожа от возбуждения, берусь за карандаш. Итак, первая страница — та, с которой идут абсурдные записи. Необычные попадались и раньше, но идиотские… Чем же ты так примечателен, Лайф-сити? Зачем я стал марать бумагу нарочитыми глупостями?

— Каса-атик, — сказала она мне.

— Каса… — ответил я.

— Что? — спросила она. — Что ты хочешь этим сказать, Влад?

— Нашла каса на комень.

— Но почему именно на «комень»?

— Буква заблудилась, — говорю я и, натурально, начинаю плакать. — Заблудилась буква!

Еще проблема: запятые и тире считать? Нет, вряд ли. Должно получиться слово из пяти букв — какие там запятые и тире? Значит, считаем только буквы. Четырнадцатая — «Л». Подчеркиваю. Переворачиваю страницу.

Я? Я Блюхера убил?! Нет! Быть такого не может! Я обожал Блюхера. Он лучшим моим другом был. Кто угодно, только не я.

Всё просто: отмечаем нужную букву, и — порядок. Переходим на девятую страницу.

Ненавижу гопников. Не то чтобы нет людей хуже, стоит вспомнить политиков, но гопники — намного отвратительней. Политики хотя бы делают вид, будто им не известно, что в стране творится, а гопники, особенно оранжевые и миротворцы, творят это сами.

Чуть сложнее, но терпимо. Выделяю нужную букву и пролистываю дальше. Головомойка начинается с тридцать седьмой страницы: слишком много букв надо отсчитать. Как бы еще со страницами не напутать. Пронумеровать их, да и всё, ну вот — уже лучше. Веки чугунные, и я постоянно ошибаюсь, хотя записываю после каждой строчки количество букв, а затем перепроверяю несколько раз.

Вчера с Иркой слушали радио. (23)

Действующие лица: я (Влад), Ирка, радио. (29)

Радио: Говорит радио «Бубнеж»! (23)

Я: Диктор сказал «Бубнеж»? (19)

Ирка: Мухоморов объелся? Он сказал «радио «Рубеж»! (38)

Радио: Сообщаем официально… (23)

Ирка: Пиво будешь? (14)

Я: Отрава это, а не пиво. Моча горного козла. (33)