Потом нас поочередно посетили командир роты и лейтенант Абубакиров. Чижик выглядел очень расстроенным. Он все время сокрушенно качал головой:
— И как вас угораздило? Эх, дела — делишки…
Я давно заметил, что это любимое присловье в зависимости от обстоятельств могло иметь у Чижика множество всевозможных оттенков…
Абубакиров был, как всегда, непроницаем. Он выслушал наш рассказ, но искать инициаторов самоволки не пытался. Он только посмотрел на Сашку, который, потупившись, стоял у двери, и вздохнул:
— Ну и помощничка я себе выбрал…
— Так это же не его затея, — шмыгнув носом, вступился Витька.
— Виновных не ищу. Если бы мне удалось найти зачинщика, я бы считал, что вся моя наука пропала даром. За все отвечает взвод!
— Товарищ лейтенант, — обратился Соломоник, — а что же с нами дальше будет?
— Ах, это вы, — повернулся к нему Абубакиров, — в чужом пиру похмелье? Не знаю, не знаю… Будущее ваше туманно, господа…
В течение 1 апреля на фронтах существенных изменений не произошло.
Из сводки Совинформбюро
Иван ВАРАВВА
ПОЕТ ПОЛКОВАЯ ТРУБА
Товарищ, товарищ! Опять ввечеруЯ вспомнил бои и походы.Горят под Кущевкой хлеба на ветру,Горят наши лучшие годы.Идем мы по хмурым, пустым городам,По селам, войной разорённым, —Юнцы, возмужавшие не по годамПод воинским стягом червонным.Идем мы в лучах пятикрылых зарниц —Бойцы двадцать пятого года,Ребята из дальних и ближних станиц, —Особой чеканки порода.Ряды наши вражьи осколки секли,Свинцовые пули косилиНа всех горизонтах планеты Земли,На всех перекрестках России.И я среди поля, средь русских берез,Как делают это солдаты,Врагу — чужеземцу возмездие несВ спрессованном громе гранаты,И я, как ровесники, падал, вставал,Не раз на снегу умирая.И пулю в патронник пустой досылал,И ненависть отчего края!Мы вышли из битвы тяжелой и злой,В живых оставалось нас мало,Когда наша юность над Эльбой — рекойЗарю на штыках колыхала.Товарищ, поет полковая труба,Напомнив бои и походы.Я вижу: горят под Кущевкой хлеба,Горят наши лучшие годы.
ДBE ЖЕНЫ
Ох и славные ж девчата,Настоящие друзья —Наша Ната из санбатаИ радистка Шаргия.Кинут на руки шинели:— Ой ты, матушка моя,Нам шинели надоели.Шел бы, парень, к нам в мужья!Был я хлопец деревенский —Очень молод и несмел.От причуды этой женскойЗаикался и краснел.Извиненья слал культурноПод прицелом старшины.И куда такому дурнюДве красавицы жены?!— Вы, девчонки, как хотите,Наше дело — сторона.Шутки в шубках не шутите —Над землей гремит война.Кто с ружьем, кто с пушкой дружен.А подружки за свое.Нарекли солдата мужем,Перештопали белье.Напевали, хорошея,Про вишневый цвет зари.И таскал на тонкой шееНа троих я сухари.О хозяйстве небогатомС этих пор не забывал:Три семейных автоматаДраил, диски набивал.Даже щеткой из овчиныЧистил обувь для подруг,Как порядочный мужчинаИ внимательный супруг.…На пол в хате, сном сраженный,Взвод валился наповал.С двух сторон ютились жены,Посередке — я вздыхал.Шелестел под плащ — палаткой —Был ни мертвый, ни живой.Ветерком дышала Натка,Шаргия — ковыль — травой.Спали женушки — голубкиПод глухой метельный звон,И до утренней побудкиСторожил я этот сон.А потом под БелостокомВ разомкнувшемся строюНатку ранило жестокоИ порушило семью.Я шептал:— Не плачь, голуба! —Докторов на помощь звал.В холодеющие губыВ первый раз поцеловал.Не сберег…А Шарги вскоре,Под салют победных гроз,Вышла замуж за майора,Не шутейно, а всерьез!И вернулся я до хатыНад серебряным ДонцомВроде парнем неженатым,А по честности — вдовцом.Ох и славные ж девчата,Совесть, молодость моя, —Были Ната из санбатаИ радистка Шаргия.
КАВКАЗСКИЙ ПЕРЕВАЛ
На Кавказском лесном перевалеБой кровавый в скалах не стихал:Егеря обгорелые бралиНаш кремневый крутой перевал.Били густо из ружей и пушекС той и этой слепой стороны,В рукопашной калечили души —Егеря и Отчизны сыны.И штыки у стрелков поломались,И патроны в обоймах сожглись…Кто остался в живых —Сосчитались,По своим сторонам разошлись!От пальбы — и косуль, и оленейВ той поре отворачивал страх,Беспризорные хищные тениРаздвигали кусты на горах…Одинаково — белые костиИ германцев, и наших славянОбнажились в корнях жимолости,Уложились в сыпучий курган.А над ним колыхаются елиИ в иголках стоят три сосны, —В память горной свинцовой метелиБеспощадно глухой старины!И каштаны, и спелые грушиОпадают в траву среди скал…И свои, и германские душиСтерегут голубой перевал.А на гребне казбекских кордонов —Снег и лед, и реликтовый лесЗаметают надежды тевтонов…И восходит цветок эдельвейс.
СИНИЦА
Мы возвращались в дальний тыл,Солдаты армии Чуйкова,По следу грома боевого,По свежей памяти могил.Кругом зеленая траваПокрыла щели и бойницы,Где светлогрудая синицаВ стволе орудия жила.Был полдень солнцем осиян,Во все концы — земля большаяДышала силой урожаяВ нее заброшенных семян.По флангу нашего полкаЗемля атакою примята.Из жерла пушки синичатаВсе просят, просят червячка.Синице этой повезло:Где ни кустарника, ни дуба,Дыра в тяжелой пушкеКруппа — Как настоящее дупло!Металл добыт в коре земной…Природа мудро порешила:Коль смерть несет он и могилы, —Пусть будет прежнею землей.Звенела птица: «Тень да тень»,Взлетев на ржавый пушки хобот,Солдат на родину торопитВеселый, белобровый день.
СТАРАЯ РАНА
Снова старая рана открылась,До рассвета я глаз не смыкал.А как в небе заря засветилась,На больничную койку попал.— Стойте, доктор, меня не вяжите,Я не стану, не буду кричать.Как в минулом бою, прикажите:Будет больно — сумею молчать.Я считался бойцом терпеливым, —На войне не всегда нам везло,И железо с лиловым отливомУтомленное тело секло!Оттого и палата двоится,А по коже — холодная дрожь,Как увижу больничные шприцы,В серебре хирургический нож…Билось небо, жгутами свивалосьСредь тягучей, больной тишины.Мне германская пуля досталасьОт последней Великой войны.
ВОЕННЫЙ ХЛЕБ
На пепелище, на кострище,Где клен от пороха ослеп,Вживая в землю корневища, —В награду людям вырос хлеб!У колосков зернисты донцаИ в стеблях соки горячи.Как у полуденного солнца,В колосьях колкие лучи.И солнцем меченые руки —Грубы, шершавы и черныОт нивы, взятой на поруки,От лемеха и бороны…Когда же в радости сердечной,Переходя из века в век,Расправит согнутые плечиНуждой побитый человек?..И мир войдет в его жилище,И освятит родная степьСвой хлеб с кострища — пепелища,Военный, древний житный хлеб?!
Григорий ВАСИЛЕНКО
ПРИВИДЕНИЕ
Безвестной Екатерине и ее дочери из войны
Вскоре после возвращения весенней порой со встречи с однополчанами в глухой заброшенной деревушке Петрыкино, памятной тем, кто воевал там в грозном сорок первом, разнылась старая фронтовая рана, и я оказался в госпитале на операционном столе.
Укрытый коричневой простыней, я ждал хирургов, прислушиваясь, как операционная сестра раскладывала хирургический инструмент, отдававший холодным металлическим звоном, по особому воспринимаемым в операционных. После того, как сестра с профессиональным искусством сделала мне укол, мои предоперационные волнения как-то незаметно сменились полным безразличием к тому, что меня ожидало. Я рассматривал огромный купол с блестящим экраном, повисшим надо мною, закрывая весь потолок.