Чтение онлайн

И Валерия с ними, оказывается... Так она заранее знала обо всём?

И тогда, когда пробралась к нему в комнату?

Может быть, она выполняла какое-то поручение?

Она - член Ареопага?

Как странно...

Это всё надо обдумать...

Но это - потом, потом...

Невыносимая усталость охватила Рублёва, и он без сил рухнул на руки и Валерии.

Казарская с Галяндаевым подняли бесчувственное тело императора и понесли его по лестнице вниз - на землю, к новой жизни и новой власти.

СКРИЖАЛИ ЗАКОНА

В Кабинете по престолонаследию, которым руководил Домострой, царил дух вечного ремонта. Высокие коридоры с ободранными потолками и стенами тускло освещались жёлтым лампочным светом. Полы были усыпаны облупившейся с потолков штукатуркой. Вдоль стен стояли ящики с упакованными вещами - ящик на ящике. Внутри них что-то тикало. ("Сердца стучат", - объяснил Рублёву Александр Люцианович). Казалось, что тысячи подразделений Кабинета непрерывно переселялись из одного помещения в другое, нигде надолго не задерживаясь и при каждом переселении забирая все вещи с собой.

Андрей, только-только отоспавшийся и пришедший в себя после коронации, сидел посреди этого кабинета на шатком стуле перед донельзя замусоренным письменным столом. Восседавший по другую сторону стола в роскошном кресле Александр Люцианович Домострой, покачивая профессорской бородкой, не спеша объяснял Андрею смысл жизни.

– Все дело в том, юноша, что управление Срединным царством по определению должно быть плохим. И дело здесь не в размерах империи, требующих деспота, и не в характере народа.

– А в чем тогда?
– осведомился наследник престола, морща нос.

– Не перебивайте меня, юноша...
– профессорская бородка Домостроя качнулась неодобрительно.
– Дело в том, что в наши дни цивилизация достигла такого высокого уровня развития, который начал угрожать его существованию. Люди, изнеженные комфортным бытом последнего полувека, не могут признать смертную казнь, войну, человеческие жертвоприношения оправданными. Они начинают отрицать то, на чем с начала времен стоит мир! Они заботятся о природе более, чем о сохранении и приумножении своего вида! Экология, чёрт побери! Апчхи!- Александр Люцианович неожиданно чихнул, как Карабас, от волнения.

– Будьте здоровы, - Андрей, пряча улыбку, услужливо протянул теневому правителю свой носовой платок.

– О-о-о... Вы делаете успехи, юноша, - с интересом посмотрел на наследника Домострой.
– Так вот. С начала цивилизации мир стоял на страхе смерти и жажде жертв. Эта здоровая паранойя соответствовала сути жизни. Без жертвы, без священного страдания мир просто рухнет. Сейчас эти убеждения считают пережитками прошлого. Но прошлое ещё не прошло, вот в чём дело! А наши современники - во имя новой гуманности - отрицают старую добрую жертвенность, отрицают насилие, отрицают кровь! Они уже много веков считают преступлением, например, Варфоломеевскую ночь, - великий подвиг, после которого остановилось продвижение Реформации - и цивилизация была спасена!

– Так-так...
– Рублёв недовольно покачал головой.

– Я понимаю вас, юноша, - качнулась профессорская бородка.
– Вам не нравится этот примера? Но подумайте об одном. Что было бы, если бы гугеноты не были перерезаны? Протестантская Франция плюс Англия плюс Германия плюс Голландия плюс Скандинавия...
– эта лига легко уничтожила бы Римскую церковь, лежащую в основе европейской цивилизации! Ведь одни французы, - не немцы, не англичане, - за каждый век, предшествовавший Реформации, несколько раз брали и грабили Рим! Если бы они стали протестантами, уничтожить папство было бы легче, чем запереть его в Авиньоне, - и прощай, духовный стержень, на котором тысячу лет держалась Европа! Протестанты, может быть, умеют торговать или творить милостыню, но они - люди д е л а, а не с л о в а, в них нет филологической жилки, любви к Слову - основе культуры! Они не способны, например, на проведением многочасовых диспутов об одном слове в Евангелии, они не ставят фразу в символе веры выше жизни целых стран, они не могут породить ничто равное "Божественой комедии" - только сказки о Фаусте, о грешнике, о расколе! Герой раскола, поправший всё ради знания, как ни был бы н привлекателен, никогда не сравнится с духами дантовского рая, инквизиторами и пророками, поправшими всё - ради С л о в а, ради Бога! Апч-ч-хиии! Апчхи-и-и! АПЧХИИ!...
– здесь Домострой разразился громовым чиханием, которое продолжалось минут пять. Видно, он весьма разволновался.

– Вам плохо?
– попытался спросить Андрей, но теневой правитель махнул ему рукой, - мол, отстань. Видимо, чихание доставляло этому существу удовольствие, для которого он и изводил себя проповедями. Несколько минут запылённые вещи в кабинете Домостроя содрогались от громового чиха. Рублёв молча созерцал это зрелище, стараясь не улыбаться.

Прочихавшись вдоволь, мэтр продолжил речь.

– Так вот, юноша. Организаторы Варфоломеевской ночи знали многое. Они знали Библию, в которой сказано: "Если брат твой отречётся от истинной веры, убий брата твоего!" Они помнили, что Моисей, получил десять заповедей, первым делом приказал левитам убить тех родичей своих, кои не веровали в его скрижали и поклонялись золотому тельцу! И потому Варфоломеевская ночь была горькой, болезненной, но необходимой операцией, принесшей сладкие плоды французской католической культуры, от Паскаля до Тейяра де Шардена, в последующие столетия! А из этого п о д в и г а гуманисты сделали заурядную поножовщину, - они, видимо, забыли, что Ромул, первый европеец, принес в жертву своего брата Рема, чтобы на его крови основать Рим - и с ним Европу! Они забыли, что мир без жертвы, без ритуального кровопускания раскис бы, завял, превратился в гнилое стоячее болото и рухнул бы - не от угрозы извне, а от собственной внутренней слабости, безжизненности, анемичности!

Это и угрожает нам сегодня. Люди прощают друг другу преступления, заменяя смертную казнь на принесение извинений, и считают это добротой. Но прощать зло значит попустительствовать ему. Христос призывал нас прощать обидчиков - только для того, чтобы Он Сам отомстил им! Наказание не отменялось, оно просто переносилось в высшую инстанцию, становясь оттого только тяжелее. А те, кто рассказывает басни о сентиментальной доброте проповедника из Галилеи, еще увидят, как его пронзенные гвоздями ладони сожмутся в кулаки, как он кровоточащими от гвоздей руками укажет им дорогу - в преисподнюю, рядом с которой пытки инквизиции покажутся детскими играми! А-а-а-пчхииии!

О Господи, что же я так... Не обращайте внимания, юноша. Слушайте! Чтобы мир не погиб, нам, высшему звену общества, необходимо задуматься о спасительной деградации человечества. Если оно шагнет еще чуть выше, к большей доброте, чем заповедовал нам Спаситель, - оно лишится иммунитета к насилию. Малейший вирус насилия, проникший в их души, не встретит в них сопротивления - и заразит их смертельной злобой. Люди будут совершать преступления, стократ страшнейшие, чем все, что мы знали доселе, если мы не научим их - сейчас - контролируемой глупости, контролируемому насилию, контролируемой жестокости. Несколько религиозных войн или пара-друга волн массовых репрессий сделают им ту прививку, которая поможет выстоять от возможных в любой момент вторжений вируса насилия. Люди должны огрубеть, озлобиться, деградировать, - иначе им не выжить.

И в этом им должны помочь мы, власти. И вы - в первую очередь! А-апчхи!!! Вы должны стать плохим царем, деспотом, Калигулой, Андреем Грозным. Вы научите их равнодушно смотреть на кровь. При вас люди смогут снова закалывать своих первенцев на алтарях, чтобы привлечь к себе удачу. И вы должны показать им пример - праведного насилия, праведной жестокости. Это необходимо, чтобы спасти их от иной, неправедной злобы, которая стократ хуже и опаснее. Вот ваш путь, и иного не дано! Апчхи!
– последний чих Домостроя прозвучал торжественно, почти как "аминь". Рублёв угодливо кивнул ему, держа в кармане кукиш.

Носовой платок Андрея к этому времени пришёл в полную негодность, и Александр Люцианович, ничтоже сумняшеся, препроводил его в корзину, полную мусора.

– Пройдёмте в медиазал, юноша. Я покажу вам то, чем вам предстоит заняться, - глухо произнёс он, встал с кресла и шаркающей старческой походкой направился к потайной двери, находившейся в стене, рядом с окном. Нажатие спрятанной среди мусора кнопки открыло её, и глазам старика и юноши предстал большой зал-амфитеатр. Его арена которого представляла из себя большой экран, над которыми двигались трёхмерные голограммы людей и вещей, находившихся далеко отсюда.