Чтение онлайн

Слышу, как хлопает входная дверь. Голос матери, что-то вроде: «Он наверху, можете подняться», — и чьи-то шаги на лестнице. Я вцепляюсь в перила, затаив дыхание: вернулся тот прежний страх. Кто-то быстро одолевает первый пролет, пальцы шуршат по поручню. Последний поворот лестницы: я закрываю глаза и вздыхаю, потому что вижу ее. Ту девушку из полиции, никак не могу запомнить, как ее зовут.

— Что с тобой? Я тебя напугала?

— Нет, — отвечаю я, — еще чего.

Веду ее к себе в комнату. Говорю: «Извините за беспорядок», — а она: «Пожалуйста, давай на «ты»». Потом снимаю со стула ворох трусов и носков и швыряю в шкаф.

— Это все чистое, — объясняю, — мать штопала. — Один носок выпал из шкафа, я пинком загоняю его внутрь. Девушка из полиции все же не садится. Подходит к кровати, берет наушники, из которых доносится неразборчивый треск.

— Что ты слушал? — спрашивает она.

Я вытаскиваю вилку наушников из усилителя и тут же бросаюсь регулировать звук: на слишком большой громкости раздается неразборчивый грохот.

— Тенко, — говорю я. — «День за днем».

— Красивая музыка, — кивает она. — Грустная.

Нечаянно задеваю Пса, который спит на постели, под опрокинутой подушкой; он поднимает голову. Девушка из полиции подходит, подносит руку к морде, сначала на расстоянии, потом все ближе и ближе. Пес даже не принюхивается. Утыкает нос в подушку и опять засыпает.

— Ты уверен, что это не питбуль? — спрашивает она.

— Да, уверен. Это совсем другая порода.

— Ну ладно.

Она протягивает мне буклетик «Алиталии»: «Правила транспортировки животных на линиях воздушного сообщения». Внутри еще один буклетик, в котором объясняется, что нужно сделать, чтобы вывезти собаку за границу. Я верчу оба буклетика в руках. Влажный комок подкатывает к горлу, я слегка покашливаю, чтобы он рассосался.

— Спасибо, — говорю и кладу буклетики на постель.

Она глядит на меня и кивает. Опирается на спинку стула, с которого я скинул белье.

— Я не для этого пришла к тебе, — объясняет она. — И в аэропорт не затем заходила. Я снова опрашиваю всех, кто имел дело с Питбулем, но поскольку я была там и собиралась поехать сюда…

— С Питбулем?

— Да, с человеком, который хотел тебя убить. Мы так его называем.

— Почему же в газетах ничего нет?

— Потому что мы это не разглашаем. Он что-то задумал, у него есть какой-то план, и мы бы не хотели ему подыгрывать.

— Что за план?

— Я не знаю.

— Почему он не убил меня по дороге?

— Потому что у него особые пули, их убойная сила меньше, чем у обычных. Он должен был подойти к тебе близко, чтобы выстрелить наверняка.

— А зачем ему такие пули?

— Я не знаю.

— Кто этот человек?

— Я не знаю.

— Вы его поймаете?

— Да.

Она вертится вокруг стула, наконец садится. Снимает оливковую куртку, и я могу разглядеть, какая она, эта девушка. Не впрямую, открыто пяля глаза, нет: наклоняюсь к Псу, чешу у него за ушами и ненароком бросаю взгляд. Очень хорошенькая. Средиземноморский тип. Кругленькая, но стройная. Короткое черное платье, черные колготки, ботинки. У стула витая спинка, так что куртка соскальзывает, карман ударяется об пол с тяжелым, металлическим звуком. Когда она поднимает куртку с пола, из другого кармана прямо к моим тапкам вываливается маленькая коробочка. Я ее поднимаю и, прежде чем отдать, рассматриваю.

— Ой, — вырывается у меня. — Ты в положении?

— Я не знаю, — отвечает она.

— Но ты сделала тест?

— Нет.

Она покраснела, совсем чуть-чуть. Поджала губы, завертела головой, будто ее очень заинтересовала моя комната. Шепчет: «Черт, какая грустная песня!» — потом пытается сунуть коробочку в карман, но та не входит, и девушка ставит ее на пол, рядом со стулом. Кладет ногу на ногу, и я не могу отвести глаз. Она это замечает и протягивает ноги перед собой, плотно их сжав.

— Послушай, я пришла задать тебе несколько вопросов, а также сообщить лично, что больше у тебя нет постоянного поста.

— Постоянного?..

— Полицейских.

А я вдруг подумал о моей работе у провайдера. Там-то, конечно, у меня больше нет ничего, офис сгорел, и все погибли.

— Тебе больше не нужна охрана. Мы взяли вашего Д'Оррико, так что у Питбуля больше нет мотива тебя устранять. Насколько мне известно, он никогда никого не убивал без причины.

— Будем надеяться, что он не начнет с меня.

Девушка улыбается, это ей очень идет. Улыбка у нее открытая, простая, почти детская. Серьезная, она кажется грубоватой, но в улыбке видна вся ее солнечная природа. Дикая и солнечная. Она поворачивается к стереосистеме, в изумлении морщит лоб:

— Ты что, все время гоняешь одну и ту же песню?

Я киваю, потому что и в самом деле поставил Тенко на repeat, до бесконечности.

— Послушай, все время забываю, как тебя зовут. Извини.

— Грация Негро. Грация.

— Как Три Грации, — отпускаю я шутку, как всегда дурацкую, и она опять морщится.

— Да, Грация, Комбинация и Трусики-Танго. Слушай, малыш, давай все-таки вспомним, что я работаю в полиции.

— Ты в этом деле главная?

— Да нет, что ты!

Она опять улыбается, опускает глаза. Проводит кончиком пальца по коленке, где на колготках зацепка. Пожимает плечами:

— Помоги мне, Алесса, постарайся вспомнить. Мне пригодится любая подробность, все, что тебе придет на память. Скажи, какие у него глаза? Не форма, не цвет, а белки, какие у него белки? Желтоватые? Светлые? С красными прожилками?

Я задумываюсь. Заново прокручиваю ту сцену, как в кино: он гонится за мной, смотрит на меня, стоит и ждет. Закрываю глаза, пытаюсь воссоздать крупный план, но это как сон — хочешь его припомнить, но ощущения ярче образов, и когда пытаешься все свести воедино, те и другие пропадают.

— Не знаю, думаю, белые. Я его плохо разглядел, ведь он почти все время бежал.

— Как бежал — как молодой, как старик? Как здоровый, как больной? Впечатление, Алесса, твое впечатление.

— Как молодой и здоровый. Только рана на голове.

— Какая рана?

Она поджимает ноги, выпрямляется на стуле. Смотрит на меня так пристально, что я начинаю запинаться.

— Рана вот здесь, — я дотрагиваюсь до лба, — я ему саданул дверью. Глубокая ссадина, шла кровь.

Она встает, ходит по комнате, покусывая щеку изнутри, прижимая ее пальцем, будто хочет прогрызть насквозь.

— Тебе это пригодится? — спрашиваю я, и она кивает.

— Да, это что-то, — говорит. — Это можно повесить на доску.

— На какую доску?

— Не важно. Скажи, какой у него голос. Глубокий, мягкий, резкий?