Чтение онлайн

Кутон… Молодец Жорж, не растерялся. Теперь, наверное, все ждут, чтобы и он сказал свое слово, поддержав «оправдательную» речь Максимилиана. Только что он должен говорить? И о чем? Добавить нечего – Неподкупный высказался достаточно ясно: он говорил только о себе, но не назвал своих врагов; Сен-Жюст не может сделать это за него – его собственного выступления ждут только завтра, а сегодня он лишь ухудшит из рук вон плохую ситуацию…

– Предложение принято! – с мрачной обреченностью подводит итоги голосования председатель Колло д’Эрбуа (речь Робеспьера была направлена в том числе и против него), а Сен-Жюст мучительно думает над тем, каким образом ему исправить ошибки, допущенные Максимилианом в сегодняшнем выступлении. Потому что нельзя было опровергать обвинения в диктатуре и тут же требовать новых голов; нельзя было обвинять в заговоре членов Комитетов и не называть имен (кроме трех второстепенных); и уж совсем нельзя было выступать только от собственного имени, а не от имени Комитетов или хотя бы от имени всей партии монтаньяров.

Слушая однообразно-иронические речи Вадье, каким-то образом оказавшегося у трибуны (на самой трибуне все еще стоит Робеспьер) и вновь говорящего что-то странное, не имеющее к происходящему никакого отношения (кажется, снова о деле старухи Богоматери Тео), Сен-Жюст чувствует, как в нем впервые зарождается глухая злоба по отношению к Неподкупному. Он топит их всех.

Разве поможет распечатка нелепой речи Робеспьера исправить ситуацию? Речь, в которой он не предложил никаких конкретных мер, кроме собственного заявления, что его жизнь, отданная борьбе за счастье народа, подошла к концу: «Некоторое время тому назад я обещал оставить притеснителям народа страшное завещание. Теперь я опубликую его с независимостью, соответствующей тому положению, в которое я себя поставил. Я завещаю им ужасную правду и смерть!» – так, кажется, он сказал? Ну вот, это «завещание» и опубликуют, на большее Неподкупный может не рассчитывать. Да и будет ли его речь опубликована? Похоже, что нет. Нет, потому что Сен-Жюст вдруг слышит чей-то резкий и яростный голос:

– Граждане, прежде чем быть незаслуженно опозоренным, я обращусь ко всей Франции, которую вы представляете… Пора, наконец, сказать правду! Один человек парализует волю Национального конвента, и этот человек, речь которого вы только что слышали, – Робеспьер!

Да, этот человек – Робеспьер… А это – Камбон, депутат, чья голова должна была упасть первой, если принять речь Максимилиана за основу…

– Граждане, дайте сказать и мне! Мы должны сорвать маску лицемерия, чье бы лицо она не прикрывала! Если окажется, что мы действительно не можем высказывать открыто свои убеждения, то я предпочту, чтобы мой труп стал престолом для честолюбца, чем благодаря своему молчанию стану его невольным сообщником!

Билло-Варрен… А вот и Фрерон:

– Билло-Варрен прав! Где же свобода мнений, граждане? Что стало с нашим Конвентом?!

– Неужели я не имею права высказывать свои собственные взгляды? – запальчиво отвечает Робеспьер.

А вот этого не следовало говорить, гражданин Робеспьер. Какие такие свои «собственные взгляды»?… Так говорил в Конвенте и Дантон…

– Но мы желаем этого права и для себя! – парирует Билло. – Граждане, я требую, чтобы речь Робеспьера, прежде чем она будет опубликована и разослана по Коммунам, пошла на проверку в оба наших Комитета…

– И я требую этого!… И я!… И я!… Мы все требуем! – то тут, то там с разных концов зала раздаются отдельные голоса.

Недоуменная публика на трибунах безмолвствует. Но Конвент – это уже не та трепетная аморфная масса, послушная рукам докладчика, как это было всего несколько минут назад. Депутаты как будто стряхнули с себя оцепенение. Теперь в глазах многих Сен-Жюст видит уже ничем не прикрытую ненависть, и хотя страх еще сидит в этих людях, в них начинает просыпаться и возмущение. Сен-Жюст понимает, что совершается нечто непоправимое, но молчит, вжавшись в свое сиденье, сцепив зубы и до боли в суставах сжав свои скрещенные на груди руки.

Но Робеспьер… Робеспьер, кажется, этого еще не понимает. Он не может сдержаться:

– Как, направить мою речь в Комитеты?! Мою речь будут проверять те, кого я в ней обвиняю?!

– А кого ты обвиняешь, Робеспьер? Назови имена! – бросает ему в лицо Билло-Варрен, один из действительно обвиняемых (и сам это знающий).

Робеспьер несколько мгновений неподвижно смотрит ему в глаза. А со всех сторон зала уже раздаются отдельные голоса, которых становится все больше:

– Имена! Имена! Назови имена! Нам нужны имена!

– Почему же он не назовет имена… – сквозь зубы цедит Сен-Жюст, так тихо, что его слышит только сидящий рядом с ним Кутон.

Ему хочется встать и крикнуть эти имена, которых он очень хорошо знает, самому. Но он знает также, что этого нельзя делать – толку не будет, а его завтрашнее выступление будет провалено. Может быть, Кутон?… Нет, поздно – Сен-Жюст слышит имя Кутона.

– Робеспьер, ты боишься назвать имена, потому что тогда тебе придется назвать слишком многих? Пусть это сделает Кутон, у него уже наверняка припрятан весь список, – называя имя Кутона, Панис, этот один из самых осторожных и едва ли не трусливых депутатов, смотрит не на калеку, а на сидящего рядом Сен-Жюста. И вдруг он взрывается: – Я что, тоже есть в вашем проскрипционном списке?

– Что же ты скажешь на это, Робеспьер? – раздается чей-то голос из среды депутатов-монтаньяров.

– Я не буду отвечать на подобные выпады! – уже тише говорит Робеспьер, но потом громко выкрикивает, обращаясь ко всему залу: – Зачем жить, если правды не существует? Какие списки?…

– Те, что вы составляете с якобинцами! Фуше – он разве не в вашем списке?

«Он сам ему и сказал, что он в списке – Фуше», – мрачно думает Сен-Жюст (Фуше уже много дней не появлялся в Конвенте). – Итак, Панис назвал настоящего главу заговора. Так что же Робеспьер? Неужели он и теперь промолчит?»

– Сейчас я не хочу говорить об этом человеке. Я просто выполнил свой долг. Пусть другие теперь выполнят свой…

– Вот мы и выполним свой долг! – выкрикивают некоторые депутаты, и в их голосах слышится почти неприкрытое торжество.

– Когда человек хвалится тем, что обладает мужеством добродетели, он должен доказать это, показав, что он обладает еще и мужеством говорить правду. Иначе все назовут его лицемером… Гражданин Робеспьер должен назвать имена тех, кого обвиняет… – резонно заявляет представитель Шарлье.

– Лицемер!… Ты должен назвать нам имена! Имена! Имена! Назови имена, лицемер!

Положение ухудшается с каждой минутой. Еще немного и зал будет скандировать: «Долой!»

Со своего места Сен-Жюст начинает тихо проговаривать эти имена: «Фуше… Билло… Колло… Камбон… Ровер… Баррас… Тальен… Тюрио… Лекуантр…», но его никто не слышит, а он вдруг останавливается, пораженный мыслью, что все это игра, – на самом деле никто и не хочет слышать никаких имен.

Они думают: Робеспьер трусит – имен слишком много, чтобы открыто назвать половину Конвента. Я бы не колебался. А он? Неужели он действительно трусит? Да. Я уже не могу больше идти за ним…

(«Когда дело доходит до низвержения дурного правительства, все охотно становятся приверженцами строгих принципов; но редко кто, придя к власти, не отбрасывает тут же все эти принципы и не ставит на их место собственную волю».)

– Я все сказал! Я не буду принимать участие в прениях, цель которых – задержать рассылку моей речи! – выкрикивает свои последние слова Робеспьер, уже спускаясь с трибуны.

И он добивается своего. Слово берет Амар:

– Граждане, я считаю, что речь Робеспьера прямо обвиняет оба правительственных Комитета. Если его суждения о членах Комитетов связаны с интересами республики, пусть он немедленно назовет их имена, но если эти суждения носят частный характер, это его личное дело, Конвент не должен заниматься вопросами оскорбленного самолюбия.