Чтение онлайн

Редактор Маттисен, фигура которого даже за столом — воплощенный знак вопроса, поднимает палец, и палец, как стрелка метронома, покачивается из стороны в сторону: ошибка исключена. Установив сей факт, редактор Маттисен хотел бы добавить: если они ощутят нехватку материала или примеров, то у него имеется кипа благодарственных писем за анонимную, не раз оказанную помощь, и, ежели его пригласят, он готов и в данном случае приложить все свои силы, и так далее.

Дункхазе улыбается. Он возвращает им рукопись для любого угодного им применения. Может ли он твердо рассчитывать на новое предложение, ну, хотя бы завтра во второй половине дня? А теперь, с их позволения, он займется текущей работой; он смеет надеяться, что не обидел их.

К удивлению Риты Зюссфельд — на ее шее вспыхивает язык пламени, а сигарету она закуривает так нервозно, что ломает две спички, — Хеллер поднимает воротник, поводит плечами и небрежно ловит рукопись, которую Дункхазе бросает ему мимо фотографа.

— Ну что ж, мы пошли.

Рита Зюссфельд упирается, она сбрасывает руку Хеллера со своей руки, она не позволит вот так просто взять и увести себя; хоть приговор обжалованию и не подлежит, но кое-что она должна высказать.

— Да знаете ли вы вообще, — начинает она, — как долго мы втроем работали, пока решили предложить именно этот пример? Сколько мы прочли, проанализировали, отсеяли? Представляете ли вы себе, какие трудности мы одолели, прежде чем прийти к единому мнению?

По лицу Дункхазе, считающего, что с отзывом и проистекающими из него выводами он покончил, ясно видно, как озадаченность переходит в раздражение, а раздражение рождает аргументы.

— Прошу прощения, — говорит он, — но согласитесь, мы обсуждали не трудности, которые вы одолели, а сданную вами работу. Только ее мы и оценили.

— Он прав, — говорит Хеллер и решительно протягивает к Рите руку, чтобы увести ее. — И чем дольше вы будете защищать свои позиции, тем сильнее окажутся его позиции. К тому же вы слышали: истинному примеру нет надобности оправдываться.

На прощанье Хеллер маскирует свое презрение подчеркнутой почтительностью, а Рита Зюссфельд объявляет, что для нее представление еще не кончилось, у нее есть еще что сказать и что возразить, они обязаны выслушать ее, она не считает себя побежденной, пока ей не докажут ее неправоту, — и так далее в таком роде.

После чего они гуськом покидают комнату и гуськом же следуют по зигзагам коридора, шагающий впереди Хеллер, как и следовало ожидать, внезапно ощущает на шее жжение и зуд, между лопаток у него саднит, в затылке гудит, а коленки подкашиваются, и, чем дольше они молча вышагивают друг за другом, тем муторнее становится у него на душе, тогда он притормаживает, а как только Рита Зюссфельд его догоняет, хватает ее за руку, подталкивает к лампочке, освещающей ее искаженное гневом лицо, и, подчеркнуто растягивая слова, говорит:

— Если вы не перестанете злиться, мое пальто вспыхнет ярким пламенем, оно уже дымится.

Попытка высвободиться, стон, пренебрежительный взмах руки.

— Ах, оставьте, господин Хеллер.

Уже на ходу Хеллер, через плечо обращаясь к Рите, уточняет, что именно ее так взбесило: двойное разочарование. Первое — отклонение их предложения и второе — его, Хеллера, отказ от всякой попытки защититься.

— Вы злитесь оттого, что я не защищался, верно? От того, что я не внес ясности, не ответил ударом на удар, не уничтожил его. Вам было бы легче, если бы я горой встал за нашу главу, а не искал бы защиты в иронии.

Твердая поступь ее шагов служит единственным ему ответом, и Хеллер после паузы продолжает:

— Быть может, вы даже упрекаете меня за то, что, опрометчиво смирившись с его приговором, я предал нашу работу. Но если упрекаете, тогда я вам кое-что скажу. Пусть у меня опыта маловато, но одно я понимаю с первого взгляда: стоит убеждать человека или нет. Дункхазе относится к тому типу людей, которых никто ни в чем не убедит, любое чужое мнение настораживает их, они воспринимают его как опасный авторитет, они никогда не откликнутся на оказанное им доверие, если его выразить возражением. Единственное, в чем можно при этом найти удовлетворение, это придержать язык.

Рита не отвечает ему, они молча подходят к стеклянной клетке, Хеллер поднимает свой чемодан, пропускает Риту вперед, и она первой выходит на улицу.

Холод, ветер, что-то кольнуло в груди, дыхание перехватило. Ветер гонит к ним с другой стороны улицы известковую пыль, там сносят еще вполне пригодный для жилья дом, вместительное старое обиталище, колошматят и потрошат его, и, поддаваясь на точные удары, оно с такой же точностью разваливается.

Что же дальше? Не удобная ли это минута, чтобы распрощаться?

— Да, — говорит Рита Зюссфельд, наматывая перчатку на пальцы, — я надеялась, что вы чуть энергичнее станете обороняться, зададите ему жару, окажете сопротивление, ну, сами знаете. В конце-то концов мы за это время стали специалистами по вопросу о высоких примерах.

— Специалистами, увы, без примеров, — отвечает Хеллер, раздумывая, не поставить ли чемодан, чтобы попрощаться с Ритой; но оказывается, ему и решать нечего, Рита кидается мимо него на мостовую и останавливает такси.

— Ну вот, а теперь мы доставим вас на вокзал.

Он, пожалуй, даже не удивлен, что она садится с ним и на свой манер называет цель их поездки:

— Один раз до Главного вокзала, если можно.

Они молча сидят рядом, взволнованные одними и теми же эмоциями, ощущая горький привкус расставания. Много надо бы им сказать друг другу, за разговором и ехать было бы куда приятнее, да, признай они взаимно хоть в двух-трех словах свою вину, быть может, и горечь исчезла бы, но они вовсе о том и не думают, они разглядывают стройки, мелькающие мимо, и два темных лимузина в сопровождении эскорта мотоциклистов; из-за этих лимузинов им приходится долго стоять. Только перед самым вокзалом Рита интересуется, все ли у Хеллера готово к отъезду; и Хеллер признается, что еще не купил билета и даже не знает, когда ближайшие поезда на Дипхольц. И еще он признается, что уезжает не в лучшем настроении, во всяком случае настроение у него совсем не то, какого бы он желал себе. Он осторожно заталкивает целлофановую обертку, которую Рита, сдернув с пачки сигарет, подчеркнуто небрежно бросила на пол, под сиденье рационально — элегантного такси, в котором все: коврики, искусственные цветы, чехлы — напоминает ему истинно немецкую гостиную.

— Но одно дело нас еще ждет, — говорит Рита Зюссфельд.

— Какое же?

— Потом, потом, в зале. Нам ведь надо решить, как мы поступим дальше.

Рита Зюссфельд принимает на себя командование, пробивает ему дорогу сквозь толпу шумно тараторящих иностранных рабочих и школьников из провинции; дети только что вернулись с экскурсии, они объехали гамбургский порт и, готовясь к неизбежному сочинению, пересказывают друг другу все, что увидели. Рита, ведя за собой Хеллера, огибает груду багажа двух турок, неоспоримо свидетельствующего, что в поезд можно прихватить полное оборудование электрокухни, следует дальше мимо матросов, мимо каких-то бездельников, мимо здоровенных полицейских прямо к доске с расписанием поездов.

— Нам нужно бременское направление.

Хеллер кивает, Хеллер уже решил окончательно, у него только нет билета. И Рите Зюссфельд надо уладить кое-какие дела. Они расстаются, договорившись встретиться на минуточку в кафе — молочной, за столиком в углу, если удастся…

Пока Хеллер, покупая билет, называет кассиру станцию назначения, Рита пробивается к киоску и ждет, чтобы освободилась крутящаяся колонка с открытками — видами Гамбурга.

Хеллер с билетом направляется не к месту встречи, а к фронту осажденных телефонных будок.