Чтение онлайн

Томимы осадой, на новости падки,

Глядевшие начали строить догадки,

Зачем, почему, для чего и откуда

Явилось такое прекрасное чудо.

Они зашумели в неистовом споре!..

Одни предлагали столкнуть его в море

(С какой это стати и в кои – то веки

Деяния добрые делали греки?!).

Другие твердили: – Коня у дороги

Оставили нам олимпийские боги,

Точь-в-точь как палладий! Неужто забыли?!

Дар явно с Олимпа – нет признаков пыли!

Но Лаокоон, мудрый жрец Аполлона,

Взобрался на камень, вещая: – Урона,

Я думаю, Трое прекрасной не будет,

И после никто никого не осудит

За то, что подарок врагов наших цепких

Огню предадим иль порубим на щепки.

Конь – греков! Мне ведома их деловитость!

Не дар от богов, а военная хитрость!

Небось, Одиссей, что на выдумку падкий,

Оставил на горе нам эту загадку!

Троянцы! Не надо нам подлого дара!

Он бросил копьё – и от злого удара

Весь конь содрогнулся и в брюхе дощатом

Металл зазвенел многозвучьем богатым.

Но этого звона не слышали люди —

Так сделали боги, всесильны по сути:

– Какие-то злые пошли человеки!..

Мне, честно сказать, что троянцы, что греки…

Но Зевсу в ответ промолчала Афина:

В коне Одиссей! А Лаэртова сына

Она почитала – он был ей по нраву…

«Всех судит отец не по должному праву!

С такого суда только больше разлада…»

И разум троянцам затмила Паллада.

Теперь не услышат оружия звона,

И будет надёжной такая препона:

Потешатся, радость вкусив, ротозеи

И в Трою потащат коня Одиссея!

Предали забвению Лаокоона,

Но вот пастухи подвели к ним Синона,

Хитрющего грека, что, сетуя громко,

Слова выговаривал голосом ломким,

Размазывал слёзы по жалкому лику

Ладонями грязными. В горе великом

Заламывал руки, кусал их до крови,

Свой взгляд нечестивый упрятав под брови.

И тронули эти Синона уловки

Толпу присмиревшую: очень уж ловко

Играл свою роль этот друг Одиссея,

Вздыхали троянцы, ахейца жалея.

– О люди!.. Зачем так безжалостны боги?!

Когда мы просили счастливой дороги

В далёкую Грецию, боги велели

Им жертву воздать в человеческом теле.

Костёр утолили сосновою жердью,

Провидец – Калхас, что высматривал жертву,

Ходил между нас, что глухой постоялец,

И вдруг – на меня указал его палец!

Связали меня и к огню потащили,

Я был им послушен, как в храме учили,

Когда же огнём полоснуло по телу,

Вся плоть моя юная жить захотела!

Переча богам, изорвав свои путы,

Я долго бежал тростниками, покуда

Свои корабли не увидел на море…

Теперь я скиталец!.. О горе мне!.. Горе!..

Троянцы поверили греку Синону,

И молвил Приам, верен людям и трону:

– Не плачь и надейся: мудры наши боги!

И то хорошо, что порядки их строги.

От строгости этой нам горя не станет!..

А конь для чего этот в греческом стане??

«Ну, вот он, вопрос!.. Наконец-то дождался!..

Не ради ль него я в Троаде остался?!»

Синон, что не успел ещё остыть

От роли жертвы, вновь явил старанье,

Призвав богов свидетелями быть

«Правдивости» его повествованья.

«Чтоб видеть утро завтрашнего дня

И Трою павшую, я словом горы сдвину!»

– Воители оставили коня

Умилостивить гордую Афину.

Чтоб не дошло до сотворенья зла,

Порадовать задумали герои

Богиню, что разгневанной была

Хищением палладия [41] из Трои.

Конь, что палладий, тот же самый щит

Для вашей Трои. Ко всему – прекрасен!

Его бы надо в город затащить

Сегодня же, акрополь им украсив.

Хоть город ваш прекрасен без прикрас,

Конь, ко всему, обезопасит Трою.

Поверив греку и на этот раз,

Приам кивнул в согласье головою.

– Несите верёвки!.. Сплетайте в канаты!..

Взирая с небес, хохотала Паллада:

«Пригрели троянцы козла в огороде!..

Ах, этот Синон!.. Что он только городит?!

Придётся помочь, и как можно скорее!»

… К Троаде плывут два чудовищных змея.

Тела их огромны, а пасти – свирепы!

Кровавые гребни вздымаются к небу,

Глаза пламенеют пурпурным закатом!..

Они выползают на берег Троады

На камни, где жертвует жрец Аполлона

Дары Посейдону. На Лаокоона

И двух сыновей его кинулись гады,

Терзают зубами и травят их ядом,

В синеющих ликах страданья ужасны…

О горе!.. Никто не спасает несчастных!..

А змеи, на хвост опершись для бравады,

Втянулись под щит изваянья Паллады.

– Выходит, в защите нуждается Троя!

– Палладия нет – и не то, так другое

Куражиться будет не просто для вида,

А в жажде отправить троянцев к Аиду!

– Синона речистого каждое слово

Насыщено правдой!

И слышится снова:

– Несите верёвки!.. Свивайте в канаты!..

И вот уже двинулась к Трое громада,

К высокой стене, что зияла проломом:

Другие троянцы кувалдой да ломом

Успели проделать большую работу

(Малы для коня городские ворота!).

Четырежды конь ударялся о стену,

Пока сквозь пролом волокли. Дерзновенно

Гремело оружие в брюхе дощатом,

Но уши троянцам заткнула Паллада.

Побрякивал конь деревянной утробой,

Пока не украсил собою акрополь.

При виде коня закричала Кассандра:

– Одумайтесь, люди!.. Конь – Трои губитель!..

Но люди смеялись!

– Поплатитесь завтра,

Когда запылает родная обитель!..

Никто ей не верил. Бурливым весельем,

Пирами да песней, вином, что рекою,

Отметили день – потянулись к постелям,

К давно позабытому ими покою.

А греки сидели в глубоком молчанье

И чуткими были к малейшему звуку.

Безмолвствует Троя… Но вот подражанье

Бездомному псу – и поспешные руки

Открыли заслонку!.. Эпей с Одиссеем,

Что самыми первыми вышли на волю,

В объятьях сжимали Синона, довлея

Себе и ему за прекрасные роли.

– За ложь, что во благо, спасибо, дружище! —

Все воины вышли, горя нетерпеньем.

Синон прошептал: – Тот находит, кто ищет!

К тому же, нам боги послали везенье…

Костёр полыхнул за воротами Трои,

Сзывая воителей с моря и суши,

Проломом в стене пробирались герои,

Ни словом до срока покой не порушив.

Настала пора – и по улицам сонным

Рассыпались тени, предвестники драмы,

И грянула битва аккордом весомым

В кончине могучего царства Приама.

Во Фракии, далёкой от Афин,

Певец Орфей кифарой златострунной

И голосом, неслыханным доныне,

Фракийцам тешил гордые сердца.

Коснувшись их таинственных глубин,

Он подчинил звучанью мир подлунный,

И в горной, мятой пахнущей долине,

Где отголоскам не было конца,

В движенье приходили, точно люди,

Суровые обветренные скалы,

И звери, укрощённые тем пеньем,

Ложились, будто псы, у ног Орфея,

И эвкалипты, строгие, как судьи,

Подняв седины к солнцу, что ласкало,

Завидным переполнены терпеньем,

Молчали, пред певцом благоговея.

У сизых волн счастливою полоской

Земли предельно узкой, но бесценной,

Качались в такт мелодиям чинары

И хлопали ладонями листвы,

А иногда в картине этой броской

Сквозила грусть – и брызги серой пены

Срывались с волн на терпящий удары

Гранитный берег, что не знал травы.

Всё от того, каким рождалось пенье,

Слетая с уст певца, что был любимым,

Зависело, как от дождей природа,

Как от богов бессмертных род людской.

Но сладостными были те мгновенья

Сердцам открытым, как и нелюдимым

(Ах, эта соловьиная порода,

Которой мы вверяем свой покой!..).

Соткало время свой безмерный полог —

И сонм веков, и след тысячелетий

Укрыло им от нас, резон имея,

Не спутав то, что «было» и что «есть»,

И в этих днях, насыщенных иль полых,

Живёт, как жил, певец на белом свете,

И помнят люди древнего Орфея,

И сходства с ним хоть каплю чтут за честь.

Женой звонкоголосого Орфея

Была лесная нимфа Эвридика,

Которую любил он больше жизни

Любовью той, что властвует над нами,

Но вышло, что, от ужаса немея,

Хватил певец не радости, а лиха,

И грустно пел Орфей на ранней тризне,

Любимую оплакивая днями.

Беда явилась вскоре после свадьбы:

Прекрасная, как юность, Эвридика

С подругами своими собирала

Весенние цветы под солнцем щедрым,

Что сеяло чуть видимые крапы

На чистый мрамор девичьего лика,

И атлас лепестков на маке алом

Манил её к себе под тёплым ветром.

Средь сочных трав не торены дороги —

Носились нимфы тучной целиною,

И становились пышными букеты

В руках созданий хрупких и прекрасных,

Не глядя, ставит Эвридика ногу

На мягкий ком, который был змеёю,

Укус смертельный стал на то ответом

Законным, инстинктивным, но ужасным!

И ликом побледнела Эвридика,

И мир поплыл по замкнутому кругу,

И были крики девушки несчастной

Желаньем оставаться на земле

Такой родной, прекрасной, пёстроликой!..

Но пала дева на руки подругам:

Змеиный яд пресёк дыханье властно,

Испепеляя жизнь в расцвете лет.

И зарыдали нимфы жутким хором,

Оплакивая мёртвую подругу,

И этот плач донёсся до Орфея,

Который сердцем ощутил беду.

И страшный день томил его измором

И отбивал ему в несчастье руки,

Но древний мир, пред ним благоговея,

Природою заполнил пустоту.

И плакала с Орфеем вся природа

Под грустное звучание кифары.

Дрожанье струн и голоса стенанья

Росою плакать вынуждали взморье.

И в сумраке ночного небосвода

Рыдали звёзды. И волны удары

Вздымали брызги – слёзы состраданья,

И плакал ветер на высокогорье.

И возрешил певец, на это глядя:

В его беде природа неповинна!

Он положил ладонь свою на струны,

Тем прекратив оплакиванье девы.

Да будет тишина покоя ради!

Душа Орфея – не сырая глина,

Размякшая от влажности лагуны!..

Пусть отдыхают рощи каждым древом,

И горы в солнце камень осушают,

И волны упокоят брызги – слёзы…

Его беда – ему же с ней напару

Схватиться надо, не простив обиду.

Мужчины сами за себя решают

И не боятся никакой угрозы.

Он спустится пещерою Тэнара,

Чтобы исполнить песнь свою Аиду!..

… Он одолел холодный мрак извечный

(Наощупь шёл, к груди прижав кифару,

Чтоб не порушить о каменья струны,

Нелёгким шагом приближаясь к цели).

И вот пред ним желанный путь конечный —

Священный Стикс, где перевозчик старый

Харон, что плеском вёсел мрак безлунный

Веками будит. Тихо проскрипели

Уключины, ладья уткнулась в берег…

Умерших души тянутся к Харону,

Толпятся в ожиданье перевоза,

Их грустный стон похож на листьев шорох

По осени в лесу. Глазам не веря,

Удерживая собственные стоны,

Молчит Орфей, не задаёт вопроса

Харону бессловесному. Как сполох,

Мысль, осенив, застряла в горле комом —

И будто онемел язык Орфея,

Но даже не взглянул Харон суровый:

Он знал, зачем живой к нему явился.

«Перевези!..» Но словом «Нет!», как громом,

Харон отверг прошенье, багровея,

Опять сомкнул уста и сдвинул брови,

Лишь вещий Стикс [43] волной о берег бился.

Тогда поднял Орфей свою кифару —

И зарыдали струны золотые,

Примешивался к ним печальный голос

Певца, взывавший к милости собрата,

И этот гимн божественному дару,

И те слова, что как века седые,

И зрелость мыслей, как июльский колос,

В преддверье царства, что дышало хладом,

Разжалобили бедного Харона:

Был труд его похож на наказанье,

Ему уже претили мёртвых души,

Они не люди, а людей осколки!..

Не слышит даже звуков похоронных!..

Орфеевой кифары струн звучанье

Когда услышал – оценил их тут же,

Хоть шелест душ усопших слушал долго.

Он глянул с обожаньем на Орфея —

И понял тот, что грозный перевозчик

Чувствителен и хрупок в сердцевине,

Как сам Орфей, так значит – сговорится!

При мысли этой стал певец смелее,

И глянув, словно брат, в Харона очи,

Шагнул в ладью (он в горе неповинен!):

«Неси меня, священная водица…»

И оттолкнул усталый перевозчик

Ладью веслом спокойно и привычно,

И поплыла она, реку осилив,

Пересекая поперёк теченье,

И тени присмиревшие усопших,

Взволнованы звучаньем необычным,

Со всех сторон сходились. И застыли

Аид и Персефона в удивленье.

Певец великий, приближаясь к трону,

Склонился перед царствующей парой

И, выказав обоим почитанье,

Не попросил, чтоб что-то обещали,

А брал аккорды, что подобны стону,

И задушевно со своей кифарой

Повествовал похожей на рыданье

Прекрасной песней о своей печали.

Он пел о нежных чувств былом рожденье

К единственной своей и несравненной,

Любимой, самой лучшей Эвридике,

О том, каким он был счастливым с нею,

Назвав её женою в день весенний,

Когда сады кипели белопенно,

И ничего не предвещало лиха,

И было небо синего синее…

Но горе погасило эту радость —

Он потерял, как сердца половину,

Свою голубку. С половиной сердца

Как жить ему теперь на свете белом,

Когда любовь его уже не сладость,

А горечь!.. Жженье!.. Боль!.. Душа повинна:

Он не берёг, как нежного младенца,

Любимую!.. И в мире опустелом