Чтение онлайн

— Нас ведь бабы, поди, искляли там, — вспомнил вдруг Гриш. — Пошли-поехали! И ветер вроде задыхаться начал. Чай, и пароход скоро отчалит в Мужи. До скорой встречи!

Но тут появился Вечка, сияющий, счастливый. Увидев компанию, удивился:

— Ба-а! Кого я вижу!

— Где это ты пропадал? — уставился на него Куш-Юр. — Чуть не забыл про тебя.

— А я про тебя. Девку встретил, пассажирку. Едет к нам, в Мужи. Во деваха! И комсомолка. Заболтался с ней, а… погодите, вы вроде того… во хмелю… Штрафовать вас надо!

— Скорей тебя! Забыл про все на свете из-за девки. — Куш-Юр весело засмеялся.

Засмеялись и остальные.

Женщины встревожились не на шутку. Уехали мужья — и сгинули.

— Попадут с пароходом в Мужи без нас, — тужила Сера-Марья.

Елення помалкивала, помалкивала, да тоже не утерпела:

— Ей-богу, что-то стряслось с ними!

Ветер заметно слабел. Послышались отвальные короткие гудки парохода. Женщины засуетились — ждать нечего, самим придется переваливать реку. Перетаскали в каюк да в неводник все, что мужья выгрузили из калданок. Но тут показались из-за тальников юркие лодчонки. Мужики вразнобой горланили: «Из-за острова на стрежень…» А потом затянули зырянскую «Воам, воам, колэдчам» («Мы прибудем-приплывем»).

Женщины так обрадовались мужьям, что и пожурить забыли. Да и мужья-то были не так уж пьяны, рассказали новости. Поохали бабы, жалеючи Сандру, проехались по Мишке — крыли его, не стесняясь ни Гадди-Парасси, ни Сеньки. Елення и Марья пожалели, что не пришлось им вместе со всеми помянуть добрым словом Вотся-Горт. Что там ни было, а прожили лето, зиму, пили-ели не голодно и домой кое-чего везут.

Небо очистилось, поголубело, река стихла, назеркалилась. В тальниковых зарослях зачирикали, загомонили птицы.

Караван отчалил от последней стоянки. Перевалили половину Малой Оби, обогнули тальниковый остров, и перед глазами предстало родное село, залитое розовым светом зари. Зажмурились, глазам своим не веря. Милое, дорогое!..

Правил караваном Гриш. Он решил провести его возле самого «Гусихина», пускай ребята еще и вблизи поглядят на «биа-пыж».

Ребятишки пришли в восторг:

— Ух, какой большой!

— Колесо-то какое громадное!

— А окон-то сколько! Внизу круглые!

— Вот бы поехать на нем да погудеть!

Причалили к неширокому галечному берегу. Убрали весла. Гажа-Эль бросил якорь в воду с носа каюка. Остальные лодки развернуло течением, и они вытянулись вереницей.

— Ну, прибыли! Здравствуйте, Мужи! — широко вскинул руки Гажа-Эль. — Живун, якуня-макуня! Будем живы, не умрем!

И все дружно подхватили:

— Здравствуйте, Мужи! Здравствуйте, Мужи!

— Долго ехали, быстро приехали! — Гриш напустил на себя шутливость, пряча под ней охватившее его волнение. — Теперь перво-наперво поклониться — поцеловать родную землю!

Взрослые сошли на берег и, припав на колени, трижды приложились губами к гладким и холодным галькам. У женщин на глазах слезы выступили.

Потом снесли на берег детей и им велели целовать землю.

Илька поинтересовался у отца:

— А зачем, папа?

— Чтоб земля-матушка не обижалась на нас за то, что покидали ее, чтоб приняла нас обратно, как своих детей. Родная земля — встань-трава! Завсегда поднимет-поддержит, даст ума-здоровья!

— И мне?!

— Как будешь ласков с ней.

— Тогда я еще раз поцелую землю-матушку. — И Илька снова припал губами к галькам.

— Молодец. — Гриш взял сына на руки и поднял над собой. — Расти большой вопреки всем невзгодам! Будь и ты живуном-ходуном!

Мальчик звонко смеялся.

На темном небе вспыхнул нежный луч, потом второй, третий, четвертый… И вот огромные светлые столбы висят над необъятной холмистой тундрой. Нижние концы их кажутся яркой бахромой, а верхние постепенно исчезают. Столбы сливаются вместе и образуют гигантскую разноцветную ленту. Одним концом она упирается в каменные вершины древнего Урала, а другим уходит на восток. Поперек ее трепещут красные, желтые, зеленые полосы.

Это Нгэрм-Харп — Полярное сияние.

По искрящейся цветами радуги снежной тундре крупной рысью мчится оленья упряжка. Ларко Сусой в мохнатом дорожном одеянии сидит, сгорбившись, как куст карликовых берез, занесенный пухлым снегом. Он почти не шевелит хореем — палкой, похожей на пику: четверка гладких оленей бежит без понукания. Но когда нарта подпрыгивает на снежном заструге, Ларко круто поворачивается назад, спрашивая:

— Не упала еще?

Человек, сидящий за ним на нарте, одет в малицу с матерчатой сорочкой. Голова и плечи окутаны большой полосатой шалью. Это Нина Морозова, местный газетный работник.

— Не бойся, я не сплю, — отвечает женщина.

— Спать не надо, на небо надо смотреть, — советует проводник. — Сегодня небо шибко хорошо играет.

Нина, прикрывая шалью рот, устало выпрямляет спину.

— Сегодня небо, как в сказке.

— В сказке еще красивее бывает, — ухмыляется Ларко Сусой. Его бронзовое лицо едва виднеется в глубине капюшона с закуржевелой оторочкой.

Пассажирка говорит:

— А ты сказки знаешь? Расскажи мне.

— Нет, я сказок не знаю. У меня память плохая. Вот на фактории Ямб-Яха есть старуха сказительница Воттане. Она может спеть песни ярабц, [20] долгие, как езда на быстрых оленях от Ямала до Енисея.

— Верно? — радостно восклицает Морозова. — Вот хорошо-то. Я как раз должна побывать на этой фактории.

— А зачем тебе ненецкие сказки?

— Как зачем? Я запишу, а потом книгу напечатают в Москве.

— А-а… — Ларко Сусой трогает гибким хореем передового и любопытствует: — А ты в Москве бывала?

— Два раза ездила.

— В Мавзолее была?

— Конечно.

— А я еще в Москве не бывал, — вздыхает Ларко. — И здесь Ленина не видел. Когда Ленин приезжал на Ямал, я еще маленьким был.

Пассажирка наклоняется к нему, подставляя лицо снежным брызгам.

— Разве Ленин был на Ямале? — удивленно спрашивает она простуженным голосом.

— А как же? — в свою очередь удивляется Ларко, силясь взглянуть через плечо на собеседницу.

— Не слыхала я.

— А разве в книжках об этом не написано?

— Я таких книг не встречала, — объясняет Нина Морозова. — Видно, это сказка.

— Хм… Почему сказка? — недовольно произносит проводник и резко взмахивает хореем. Олени запрокидывают головы с ветвистыми рогами, и сизые струйки горячего дыхания сильнее вырываются из их открытых заиндевелых ртов. Женщина, отшатнувшись, торопливо прячет лицо за рукав малицы, а Ларко Сусой, облокотясь о правое колено, подается всем телом вперед.