Чтение онлайн

Асаб в ответ произносит короткое странное слово. Оно звучит утвердительно.

Куратор начинает говорить. Асаб слушает, изредка вставляя пару слов. Я ни слова не понимаю и только слушаю голос Куратора, этот его лёгкий акцент, благородный, от которого мне вспоминаются старые фильмы с Аленом Делоном.

Это голос из далёкой прекрасной страны. Там солнце, свет и никакой грязи. Все добрые, воспитанные, обходительные.

Я никогда не видела Куратора. Всегда только по телефону с ним говорила. Но он мне сразу понравился, ещё в самый первый наш разговор, когда он подтвердил всё, что обещала та женщина, что пришла ко мне в камеру, когда копы меня загребли за проституцию. Сказал, что вытащит меня, если я соглашусь работать на какое-то Агентство.

До сих пор не знаю, что это. И кто там ещё работает. Видно, секретная организация.

И потом он просто звонил мне и говорил, что делать. Лица его я никогда не видела, но часто представляла, как он выглядит: солидный и представительный мужчина, умеющий держаться с достоинством. С изысканными манерами, но без выпендрёжа. И он наверняка пахнет дорогим одеколоном, хорошим таким, ненавязчивым. И он обходительный с женщинами, и уважительный, и не унижает, и не ведёт себя как самец.

Наверно, их там много таких, в Америке. Или в Европе. Или где он там есть. Не важно — он обещал мне Америку. Если я буду делать, что он скажет.

— Спасибо за внимание, господин Асаб, — произносит Куратор уже на понятном языке. — Жду вашего решения.

Пищит сигнал, а потом становится тихо. Слышно, как вода плещется в бассейне. Асаб ещё долго сидит, молча уставившись перед собой. Он уже не улыбается.

— Ему нужно что-то передать? — спрашивая я несмело.

На лбу Асаба прорезается глубокая морщина. Он всё молчит, будто не услышал. Я не решаюсь спросить ещё раз.

Наконец он говорит:

— Передай ему, что я подумаю.

Дорога пуста, хоть солнце едва прошло зенит, и погода прекрасная. Кирку легко вести машину. Уезжая из города, он всё поглядывал в зеркала заднего вида, высматривая полицейские авто, но сейчас там лишь длинная полоса шоссе. Похоже, угон седана, ставшего их с Райей добычей, правоохранителей не очень заинтересовал.

Вряд ли впереди будут посты дорожной полиции. Здесь больше не ездят. Мало кому хочется попасть туда, на границу Угенской провинции. Там сейчас горячая точка. То сепаратисты, то ревалийская армия устраивают диверсии, засылают вооружённые группы, проводят военные акции.

Идеальное место, чтобы незаметно ввезти в страну оружие. И чтобы передать его двум оперативникам.

В парке Кирк угнал серый седан с плохой сигнализацией, далеко не новый, но ухоженный. Двигатель работает исправно, машину мягко покачивает на ямах, нигде ничего не стучит. Бак почти полный. Хватит и туда, и обратно.

За окном под жгучим солнцем раскинулись прерии. Земля на обочине сухая как пыль, она поднимается за машиной и быстро оседает. В салоне свежо благодаря кондиционеру. Кирк включил его, как только они тронулись.

Райя скидывает сандалии и задирает босые ноги на приборную панель.

— Убери, пожалуйста, — говорит Кирк.

— Это ведь не твоя машина, — Райя глядит на него. — Какая тебе разница?

— Убери ноги, пожалуйста. Это… некрасиво.

Она возмущённо хмыкает, снимает ноги с торпеды и поджимает босую пятку под себя. Лёгкая юбка сползает, открыв внутреннюю сторону бедра до самых трусиков.

— Так тоже некрасиво? — заманчиво низким тоном спрашивает она, глянув на него из-под прикрытых век.

Кирк переводит взгляд на дорогу.

— Я тебя смущаю? — спрашивает она.

— Вот ещё, — хмыкает он.

— У тебя что, комплексы?

— У меня — воспитание. А у тебя?

Она вспыхивает, но ничего не отвечает, а потом быстрым движением выключает кондиционер.

— Жарко, — говорит Кирк.

— Люблю жару, — говорит Райя.

Кирку уже через минуту становится душно. Он смотрит на кнопку кондиционера, на Райю и открывает окно. Горячий пыльный ветер тут же задувает ему в ухо, он одними губами ругается и с раздражением поднимает стекло до середины. Райя смотрит в окно, делая вид, что ничего не замечает. На её губах играет едва заметная улыбка.

Кирк берёт себя в руки и делает над собой усилие, успокаивая мысли. Вспоминая годы в Гонконге, он считает вдохи и выдохи, стараясь дышать реже и глубже. «Ум спокоен, как озеро в ясный день», — повторяет он про себя. «Ум спокоен, как озеро в ясный день».

Сознание очищается. Раздражение впитывается в пыль на обочине.

— Я родился в Канаде, — спокойно говорит он. — А рос в Гонконге. Родители туда переехали из-за работы. Там в целом было хорошо, если бы не жара. Мне там всегда не хватало снега. А ты откуда?

— Отсюда. Почти. Из Алжира.

— Ты жила где-то ещё? Ты очень хорошо говоришь по-английски.

— Я посплю, — обрывает она.

Райя откидывает сиденье и ложится, раскинувшись настолько, насколько позволяет салон.

— Если захочешь, чтобы я тебя сменила, разбуди, — говорит она, не открывая глаз.

— Может, и разбужу. Мы приедем на место только к ночи.

Райя не отвечает. Она дышит ровно, её глаза под веками неподвижны.

Ведя машину, Кирк время от времени он смотрит на Райю, подолгу задерживая взгляд на её лице.

Снова аукцион. Наташа на балконе, сцена перед ней. В свете прожекторов девушка внизу беззащитна. Поднеся бинокль к глазам, Наташа-распорядительница рассматривает её оценивающим взглядом.

Наташа-на-сцене запрокидывает голову и, болезненно щурясь от света прожекторов, пытается рассмотреть девушку на балконе. Её лица не разобрать. Видно только, что у неё в руках бинокль.

За её спиной тёмный силуэт. Там мужчина в костюме, стоит в тени. Заметно только, что у него густые волосы. Всегда, когда она видела его, он выглядел так, будто только что вышел от лучшего парижского парикмахера.

Мужчина направляет руку Наташи-распорядительницы, и та подносит к губам микрофон. Он шепчет ей в ухо одно короткое слово, и она послушно повторяет:

— Продано.

Сжавшаяся на сцене Наташа-товар переводит взгляд на зал. Молчаливые люди в креслах смотрят вниз, на Наташу. У них всех одно лицо.

— Почему? — хрипят они в унисон. В ладони Наташи что-то тяжелеет, а когда она опускает глаза, то видит у себя в пальцах пистолет.

— Почему? — повторяют они. Наташа хочет ответить, но ей нечего сказать.