Чтение онлайн

В Шамхоре среди лета начала проступать стылая ранняя осень. Внешне неопределимая, она вдруг задула поземкой в сердцах. Еще вчера казавшаяся устойчивой жизнь, довольно беспечная и порой веселая, разом всколыхнулась, затаилась, напряглась. Мужики подтянулись и посуровели. Мамки разом отрешились от житейских мелочей, начав обращать внимание на главное. Ребятишки стали постигать за считанные часы то, чему их отцы учились годами. Конечно, это не был батин профессиональный уровень, но для их возраста начавшиеся уроки самоспасения воспринимались, как бы это точнее сказать, не по-детски, и это еще более пугало родителей. Ребятишек срочно учили, как выживать в мирной жизни при любой ситуации, в любое время суток, при любых погодных условиях. Сорокалетние офицеры-спецназовцы, отучив днем в учебных классах конституционных защитников Родины, вечером в том же классе срочно натаскивали шмыгающего десятилетнего Петьку и щупленькую с двумя тонюсенькими косичками восьмилетнюю Анастасию нешуточному боевому мастерству. Теперь ребятня, для которой столь неожиданное внимание взрослых, да еще по столь "классному" вопросу, о чем они час назад и мечтать не могли, забыв про песочницы, куклы и машинки, училась по-новому проводить день от подъема до отбоя, с учетом изменившейся политики ЦК КПСС. Майор дядя Федя, на прикладе которого было больше боевых звездочек, чем съеденных шоколадок первоклассником Максимкой, дотошно, не на шутку основательно, в пятый раз заставлял этого Максимку постичь процесс, как правильно и безопасно добраться из квартиры в школу и обратно домой. Ребятня, впившись глазенками, непривычно дисциплинированно, ревниво следила за Максимкиными ошибками. Они не свойственно возрасту стали четко запоминать, что причина всех серьезных неприятностей — непослушание и плохое поведение. Оказывается, случайные знакомства по дороге домой или куда бы то ни было могут закончиться с сегодняшнего дня бедой, так как их могут отследить и под всякими предлогами зазвать в чужой дом и украсть. Ребячье "у-у-хты" явно говорило о расширении ненужного для детства кругозора. Теперь они знали, что нельзя садиться в машину с незнакомым человеком, тем более в одиночку, а только со взрослыми знакомыми или родителями. А сегодня в райцентре узнали, что по "...многочисленным пожеланиям советских граждан, выражающих серьезную озабоченность тем, что в Армянской и Азербайджанской ССР продолжают накаляться межнациональные отношения, Президиум Верховного Совета СССР постановил... ввести комендантский час". В захолустном Шамхоре в том числе. Крыша государства стала не на шутку продуваться и протекать.

И опалившиеся Карабахским костром, раздуваемым с обеих сторон, "черные тюльпаны" косяком, с печальным криком "к русским зарницам через границу вновь понесли ребятишек домой". Да, Александр, ты прав. Опять русских — к русским зарницам. В кильватере "тюльпановского" косяка, сделав прощальный круг над какой ни на есть хатой, выстроился все увеличивающийся поток офицерских жен с ребятней под одним крылом и необходимыми скромными пожитками под другим. Они, удаляясь от своих мужиков все дальше и дальше, вдруг ощутили, что вот сейчас жить с ними хотелось, как никогда. Жизнь, исходящая от родной земли, выдавала им теперь радость по щепотке в виде нечастого письма или устного словечка, скупенького, неказистого, но пахнувшего едва уловимым, только ему свойственным оттенком. Россия, кого это касалось, вновь зажила от почтальона к почтальону. А если подступало что-то тяжкое и невыносимое, то уж пусть лучше почта забудет дорогу к дому. Пусть мужик будет вечно живой. И как же тяжко расставаться не по-людски... Виктор, стоя на перроне вокзала (сосед Толик попросил его побыть с ним на проводах своей жены Ирины), муторно чувствовал себя за обоих. И жили-то они, как не жили. Толя за год в Афгане не получил ни одного письма. Он тяжело переживал смущенные взгляды и проскакивающие иногда фразы об Ирине от товарищей, вернувшихся из коротенького отпуска. Сам он ни разу не съездил к ней. Его никто дома не ждал. Ирине было с кем не ждать. Все это, видимо, было от главного. Она не хотела детей. Тольку это угнетало. Он пил иногда до признаков падучей, за что его не раз надолго отстраняли от полетов. И споры-то были у него с женой порой такие... грызня, а не споры. В конце уже и сами не помнили, о чем и был-то, собственно, спор. А однажды, приехав из отпуска от своей матери, Толька как-то разом остепенился и помудрел. Сегодня, за все не то долгие, не то стремительные минуты на платформе до прибытия поезда он не сказал ни слова. Молча стоял, часто курил и все ждал, ждал... Ирина так и не потеплела. Но когда муж поставил вещи в купе, ее прорвало на первое человеческое бабье рыдание. Вцепившись побелевшими пальцами в купейный столик, она заревела навзрыд. Толька, в слезах, уткнувшись головой в ее подрагивающее плечо, сказал единственное за долгие часы:

— Если бы ты любила и ждала так, как я воевал...

Ирина не подошла к окну уходящего поезда. Но так бабы ревут, уже имея забивший родничок вразумительных слез. А, может, шевельнулся под сердцем он, пусть пока и не существующий.

В Кремле за тяжелыми шторами безрезультатно шел поиск "пупка соприкосновения" на предраковом теле НКАО. А там, в Закавказье, обе стороны, каждая уверенная в своей правоте, с шумом дули с двух сторон на один костер. Но пожар тушат водой, а если ее нет, растаскивают все, что горит, баграми и затаптывают. Кремль, в силу своего семидесятилетнего профессионализма и опыта, решил использовать первое. Только вместо воды костер опять стали заливать русскими мужиками.

Виктор, собрав за несколько минут жидкие боевые пожитки, час писал письмо жене, рисуя курортные условия жизни, уверяя, что по телеку врут. Днем он получил приказ двигаться на "восток", под Сумгаит. Задачи группы были до примитивности просты: армян отвести налево, азербайджанцев — направо. Поудобнее упереться ногами в землю, руки развести в стороны, чтобы "спорные лица" не схлестнулись друг с другом. Поднять воротник шинели, пониже опустить голову... Дальше — как Марья Кривая выведет, ждать дальнейших указаний. Из оружия разрешалось только плевать с применением ядреного русского слова. В предельно критических ситуациях позволялось, правда, пальнуть в воздух, но тут же необходимо было написать объективное объяснение по данному факту. Инструктировавшие группу второй секретарь райкома и местный начальник КГБ в административном здании весьма специфическим тоном, постучав пальчиком по столу, порекомендовали:

— О своих боевых афганских штучках, которые вы там творили, требуем начисто забыть. Помните, вы вернулись на Родину.

Уходя с инструктажа, Виктор ошибся дверью и попал в библиотеку, где когда-то при ранних визитах сюда в каталоге "медицинская литература" обнаружил психологический бестселлер "Детская болезнь левизны в коммунизме". И сейчас на него из окна по-прежнему смотрел ВИЛ с городской площади. При его памятниковом росте 180 см вытянутая правая рука длиной 190 см указывала в сторону Баку. Сидевший на его голове нахохлившийся голубь не спускал с Виктора глаз. ВИЛ был копией первого секретаря райкома партии.

— Знаю, — буркнул голубю Виктор. — Сказано же, едем.

В темном небе четко проступили звезды. Но если наступила ночь, то это не означает, что солнце погасло.

Встретивший его группу гарнизон Кола, находящийся в подбрюшье Баку, выглядел театральной вешалкой после того, когда во время спектакля объявили о заложенной бомбе. Опустевшие школы из-за уехавших русских учителей местные оправдывали тем, что их дети все остальное узнают на рынках. Закрытые детские сады, аврально используемые под накопители армянских беженцев, успевших рвануть из Сумгаита и Баку. Кем-то повешенный, но уже изрядно промоченный не одним дождем сиротский плакат "Горбачев, ты забыл нас"... У КПП ушлый и шустрый местный молодняк насовал в руки прибывшей группе офицеров кучу листовок. Виктор машинально прочитал:

"Мы, азербайджанцы, скоро будем на ваших русских рынках, вы будете нашими рабами и единственными покупателями. Война с вами нам выгодна... Мы посадим в вашем правительстве наших людей или купим ваших чиновников... Мы спровоцируем наше мнимое слабое финансовое положение, благодаря чему через предателей-министров вы нам дадите столько денег, сколько мы скажем... А после на эти деньги создадим у вас свои рынки, казино, публичные дома... Мы перепортим ваших женщин, пропишемся в ваших городах, сократим вашу рождаемость..."

Виктор стоял как столб, тараща глаза на листовку, как на черную шутку во сне.

"Великой Армении не будет... Уничтожим русских и армян на нашей земле, и шакалы поедят ваши трупы... Убивая русского, мы знаем — Аллах прощает нам грехи..."

Виктор пришел в себя, треснувшись лбом о транспарант, на котором "хищная армянская рука" стремилась вырвать из азербайджанской груди алое сердце — Нагорный Карабах.

Слезно напросившаяся приехать с группой Виктора Сатеник, машинально вцепившись в локоть одного из офицеров, шепотом произнесла:

— Как нам здесь жить, когда вы уедете отсюда?

Вечером прибывшая с Шамхора группа офицеров получила свои койко-места в офицерском общежитии. Заинструктированные до слез уже местным руководством собрались для неутешительного подведения итогов в комнате, где жили ребята-МВДшники. Их командир, капитан Славка Кривошапка был настолько легендарной личностью, что о нем ходили героические рассказы по всему Закавказью. За два года он успел получить две контузии в Сумгаите, где ненависть к армянам, ставшим костью в горле для азербайджанцев, дальше глотки не пошла. Там Славка убедился, что самое скорое, что можно воспитать в человеке, — это ненависть, а самое долгое — прощение друг друга. Его забросили в этот самый русский город на юге страны, где произошедшую резню невозможно было объяснить никакой правительственной фантазией. Он никак не мог понять, как в городе, в котором был секретный центр МО, ракетная часть, крупный сталелитейный завод, именуемый "почтовым ящиком", огромный химический комбинат, пограничная часть, крепчайшие родоплеменные связи коренных жителей ,произошло подобное бедствие, без малейшей попытки предотвратить или остановить его. Азербайджанское правительство объяснило это так — не поделили местный базар. Глупое и примитивное объяснение. В вечернем разговоре выяснилось, что Славка знал и Сатеник. Он в пиковый момент сумгаитской поножовщины, страшного рева и визга баб, их ребятишек, успел спрятать эту, потерявшую сознание армянку под водопроводным уличным люком, а вместе с ней и еще троих. Тогда, за сутки до этих событий, Славкино внимание, как начальника патруля, привлекли крестики, сделанные мелом на лавочках, в киосках и квартирах, где жили армяне. Поступавшие к нему сообщения "на ухо" от испуганных местных жителей еще более его насторожили. Обращения по этому поводу в местную милицию заканчивались... приглашением на чай. Все большее и большее накопление воинствующего азербайджанского молодняка на вокзальной площади, в центре города, обкуренного, звереющего, заставляло капитана лихорадочно принимать какие-то решения. За два часа до времени "икс" в городе отключились все телефоны. Армяне, кто посмелее, часто оглядываясь на улицах, стали забегать в близлежащие отделения милиции для разъяснений. В ответ неизменно звучало: "Сидите дома! ...Ситуация под контролем..."

Рев бандгрупп в городе раздался почти одномоментно — будто кто-то нажал на звонок. Стартовый разгон на поражение армян и русских, начавшийся с проспекта Мира, подкинул Славку с постели, где он задремал после дежурства. Предсмертный крик, тотчас перешедший в хрип, сопровождал его, летящего через два пролета лестничной клетки сразу на третий этаж, в наспех напяленной спортивной форме. В мордобойно-поножовочной карусели в этой квартире живой была только женщина, добиваемая пинками и стулом у окна. В коридоре булькал телом на полу резко разгибающийся и сгибающийся хозяин. Движения его рук были такими, будто он пытался вернуть срезанную голову на место. Женщину добивал, войдя в раж, молоденький бандит, держа в руках, как биту, ее двухлетнюю дочку. Из его рта текла пенная слюна. Славка этих двоих зверей убил сразу, впечатав двумя руками голову в голову. Потерявшую сознание армянку пер волоком в интуитивно безопасное место, на улицу. Оторвав водосточную крышку люка во дворе одним пальцем, он почти отвесно сбросил туда женщину ногами вниз. Город ревел. Горели машины, бились стекла магазинов. Враз началось мародерство. Соседи резали соседей. Кровь пошла на чужую кровь. От ее сладкого дурманного запаха на лицах у людей стала проявляться нечеловеческая рожа... У старика-армянина с хохотом и визгом, считая, отрывали ребра. Все до одного. Его застали в инвалидной машине при подъезде к дому. Дед от страха сошел с ума и неловко, мучительно улыбался. Ему на голову вылили бензин и с криками подожгли. Он сгорел быстро, видимо, не ощутив боли. Славка задыхался, стервенел и тоже орал. Его как будто никто не видел. Он отдирал армян непонятно какого возраста и пола из рук беснующихся крутящихся хороводами азербайджанцев и сипел:

— Я сам добью... сам...

Волоком тащил отбитого в заветный тайный колодец и прятал, сталкивая туда. Еще минуту назад внешне мирный город будто зашелся в бесовском вихревом "веселье".

Никто друг друга не слышал и не слушал. Все окуталось массовым безумием и мраком. Славка на карачках, грязный, оборванный дополз до колодца и свалился на общую натасканную им кучу.

Душа и сердце были глухи. Воистину — "если нет Бога, то можно все". За час тщательно организованного массового убийства было уничтожено 26 армян, 400 тяжко ранены, изнасилованы 12 армянок, сожжено и разграблено более 200 квартир. Машины, магазины, изуродованные души и прочая мелочь не в счет.