Чтение онлайн

Окончательно выгородив в душе Истомина, Нахимов усаживается к столу и тычет в листки своих заметок.

–  Я вынужден буду приказ писать. Не обижайтесь на выговор. Надобно пример показать всему отряду. Итак-с, каждый четверг и воскресенье вам осматривать команду вместе со старшим офицером, ротными командирами и судовым медиком - его списать, при первом случае возможной замены. На якоре - осмотр после выноса коек, в море - в первое свободное время. А не найдется часа, так на следующий день. Впрочем, вам известны мои правила.

–  С этими больными как быть, ваше превосходительство?

Павел Степанович морщится, и на переносице образуются поперечные складки.

–  Цинготных мое превосходительство рассуждает списать на "Силистрию", пока ее в Севастополе исправляют. Пользование там будет лучше. Напишу об этом в штаб.

Он делает заметку в раскрытой записной книжке и задвигает шторку на иллюминаторе, чтобы не отвлекаться. (Бриг "Паламед" отдает якоря с недостойной медлительностью.) Но вспоминается другое упущение офицеров "Кагула", и складки морщин становятся еще глубже, рот стягивается, а на скулах кожа темнеет. "Быть второй грозе, - угадывает Истомин.
– Чего тут наделали мальчишки? Сегодня соберу всех на шканцах и постругаю".

–  Вообще фрегат в запущенном состоянии, Владимир Иванович.

"Удружили назначением. А теперь изволь", - отчаивается командир.

–  Давеча переходили на новую стоянку, - невозмутимо продолжает Нахимов, - ворочали оверштаг. Вышел я наверх поглядеть, как управляется Лесовский без вас. Неплохой офицер. Ну, а господа офицеры помоложе что делают? Никакого внимания к своим обязанностям! Лейтенант Макухин о пустяках болтает с мичманом Коскулем, а на мачте квартирмейстер распоряжается. Отдавали грот-марса-булинь. Ветер, понятно, забрался в парус, а как грот-марса-брас с подветра забыли отдать, то...

–  Сломали грот-марса-рей?!
– чуть что не плача восклицает Истомин.

–  Точно так. Я велел для первого случая с господина Макухина за ущерб казне взыскать, что стоит грот-марса-рей, да показать в акте, что сломан он от незнания дела вахтенным офицером. А вперед прошу за такую невнимательность аттестовывать офицеров нерадивыми.

Истомин слушает со страданием в лице, бесцельно рассматривая свои руки.

–  Каждый день такие происшествия, Павел Степанович. Согласитесь, лучше взамен себя посылать в порт хоть Лесовского. А то я и к концу кампании не приведу фрегат в надлежащий вид.

Нахимов доволен, что командир взволновался, и, неожиданно улыбаясь, давит на плечи Истомина, понуждая усесться в кресла.

–  Сегодня к ночи уйдем, поневоле с борта не отлучишься. Новости привез с берега?

–  Ничего, Павел Степанович. Почты новой нету. Вот луку выпросил два мешка да шлюпку со свежею рыбой. Пожалуете к нам?

–  Добро. И гостя приведу.

За обедом все офицеры чувствуют, что гроза пронеслась. Даже Макухину Павел Степанович приказывает подать стакан своей марсалы и шутит, что лучше расстаться с частью, жалованья для казны, чем в бильярдной.

Гость командующего лейтенант Скоробогатов, все еще командир шхуны "Гонец", сидит рядом с ним и кажется всецело поглощенным очисткою своей тарелки. Опорожнив ее, он подставляет вестовому для новой порции и снова молчаливо принимается выбирать кости.

Павел Степанович поглядывает на молодого человека с отцовской снисходительностью.

–  За ваш успех, Скоробогатов!
– предлагает он тост.
– И расскажите нам в подробностях, как достался вам приз.

Скоробогатов краснеет и басит:

–  Право, не соображу, с чего начать.

–  С начала, лейтенант, - дружелюбно помогает Нахимов, - где была шхуна, в какое время.

Скоробогатов стоит прикрыв глаза. Такая помощь некстати. Словно опять далекие снеговые горы выступают из лилового тумана на прозрачно-золотистый свет восходящего солнца, словно сейчас призрачный месяц тускнеет на светлеющей лазури.

Тогда особенное трепетное чувство охотника владело лейтенантом. Приняв вахту от своего единственного офицера, он всматривался в неровные слои дымки, подымавшиеся с воды. Освобождаясь от ночного покрова, волны неуловимо переходили от темно-зеленого к белому, от почти черного к бледно-лиловому цвету. И тут среди пенистых гребней глаз поймал подозрительные паруса.

–  Так как же, лейтенант?

–  На высоте Констаитиновского мыса, идя от Бомбор ранним утром, хрипло начинает Скоробогатов, - я усмотрел по румбу зюйд, милях в десяти, судно под парусами.

Все происходившее очень живо и ярко в памяти молодого командира. Но где моряку найти слова, чтобы передать ход событий, отделив факты от своих переживаний?.. Приникнув к стеклам подзорной трубы, Скоробогатов сразу узнал паруса одномачтовой турецкой чектырмы. Он начал сближаться без особого пыла. Предстояла надоевшая в ряде кампаний работа: опрашивать и под враждебными взглядами проверять груз в трюме. К тому же он надеялся, что чектырма испугается четырнадцати каронад на палубе "Гонца". Да и расстояние между шхуной и турком сокращалось. Но чектырма вдруг повернула на норд-вест, а "Гонец" остался за ветром в полосе штиля.

Самое ужасное: когда заполоскали паруса, лейтенант непозволительно мечтал. Представлялась среди будущих пленников прелестная черкешенка, и фантазия его колебалась определить возможное поведение пленницы. То красавица поблагодарит лейтенанта за разрешение чектырме продолжать плавание, то с мольбой вытянет смуглые руки в браслетах и упросит доставить в замирившийся аул, из которого ее украли...

Маневр турка вернул Скоробогатова к неприятной действительности. Увидев, что чектырма выбросила с обоих бортов дюжину весел, он пришел в ярость. Называя себя обманутым дураком и величайшим ослом из плававших под андреевским флагом, велел спускаться на ветер и зарядить орудия...

Конечно, все это невозможно и не нужно рассказывать. И после долгой заминки лейтенант продолжает:

–  Я сигналил, но турок рассудил уйти от меня до темноты. Мне удалось выбраться из полосы штиля и, придя на дистанцию выстрела, я выпалил холостым.

Он умалчивает, что в последнюю минуту, когда были зажжены фитили, скомандовал: "Отставить ядра". Невозможно сознаться, что мысль о некой лермонтовской Бэле вновь навязалась в такое время, и он пожалел разрушить уходившее суденышко.

–  Чектырма, однако, осмелилась в тот же момент отвечать. Ядра не долетали всего на четверть кабельтова. Тогда велел палить под ее корму.

Теперь воспоминания и обстоятельства, о которых надо говорить, сливаются, и рассказывать легче. Скоробогатов описывает жестокую артиллерийскую дуэль, протянувшуюся до темноты. Он потерял надежду на рассвете догнать судно, потому что его лавировку в сумерках понял как устремление к берегу близ Сочи.

–  Я всю ночь старался держаться на высоте Сочи и с рассветом усмотрел чектырму в четырех милях под парусами и веслами. На сей раз уйти ей стало невозможно. Затем зюйдовый ветер, и мы могли ставить все возможные паруса... Но не хотел стращать людей выстрелами, ваше превосходительство, - вдруг признается лейтенант, поворачиваясь к Нахимову, - пока черкесы не вынудили. Они вновь стали палить. Мы насчитали до двадцати пушечных выстрелов... Тогда, приведя шхуну против борта чектырмы, я стал вредить ее парусам. Мы побили рулевое колесо и двух людей и заставили отдать фалы. Думаю, там большинство возмутилось палившими, выбежали на палубу, кричали, махали платками и курпеями. По допросу знаете, ваше превосходительство, - это знатные черкесы возвращались из Стамбула с семьями, и все были сторонниками продолжения войны.