Чтение онлайн

Маня пришла в издательство, когда Вера Клыкова уже сформировалась как писательница и слыла набирающим обороты мастером любовного жанра. Маня сразу обратила на нее внимание, потому что внешне та очень походила на продавщицу из овощной палатки рядом с троллейбусной остановкой у ее дома. Но продавщица была наглая и крикливая, а Клыкова по большей части молчала и явно смущалась. С подробностями становления Клыковой как писательницы Маню познакомил Савелий Игнатьевич, старейший редактор отдела зарубежной литературы, который с самого начала по-отечески опекал Маню. Как выяснилось, появление Клыковой в издательстве поначалу вызвало некоторое недоумение у всего коллектива, так как она не подходила ни под одну известную категорию современных писательниц. Она не походила на женщину, имеющую богатого спонсора, который оплачивает публикацию. Наоборот, за публикацию платило издательство, а Клыкова получала гонорар. Была и другая небольшая категория писательниц, возникших из прошлой жизни, но имени Веры Клыковой также никто припомнить не мог.

Впоследствии выяснилось, что до того, как стать писательницей, Клыкова служила риелтором и как-то очень удачно помогла сестре главного разменять квартиру после развода. Там была какая-то длинная цепочка с куплей и продажей площадей самого разного размера и качества, в результате чего бывший муж сестры оказался в однокомнатной квартире в дальнем Подмосковье. Нельзя сказать, что сама сестра, которая к тому времени уже была признанным мастером того же жанра и творила под псевдонимом Анна Обухова, очень выиграла при обмене. Главной победой было то, что ее бывший супруг остался на бобах. Впоследствии в одном из романов Анна описала драматическую историю своего развода и разъезда, назвав роман одним емким словом «Обмен». Но тут вмешался Савелий Игнатьевич, который заметил, что произведение с таким названием уже имеется в классической литературе ХХ века и автор его Юрий Трифонов. Но Анна почему-то ни за что не соглашалась менять название, ссылаясь, во-первых, на то, что Савелий Игнатьевич – старый маразматик (ему действительно на тот момент стукнуло 76 лет), а во-вторых, на то, что никакую классику народ давно не помнит и предпочитает ей современность. Но Савелию удалось привести убийственный аргумент, который Анне нечем было крыть. Он предположил, что при введении названия в поисковик вместо Анниного творения может выскочить роман Трифонова, и народ, в массе своей невежественный, поведется на это и по ошибке купит и прочтет не ту книгу, что, конечно же, приведет к большим разочарованиям. В результате роман был переименован в «Моя жизнь», но оказалось, что и это заглавие в прошлом было уворовано какими-то плагиаторами. Книга в итоге вышла под названием «Моя быль», что вызвало острые дискуссии в издательской курилке.

На почве удачной сделки с недвижимостью Клыкова подружилась со своей клиенткой и даже призналась ей, что является поклонницей ее творчества, которое не раз выводило ее из женской депрессии. Для подтверждения сказанного ею было приобретено двадцать романов писательницы. Она как-то сболтнула об этом в курилке после очередной корпоративной вечеринки. Позже, правда, этот факт отрицала, утверждая, что книги всегда стояли у нее на видном месте. Кроме того, она призналась Анне, что и сама не лишена тяги к художественному слову и у нее даже имеются кое-какие наработки. Обухова, будучи человеком благодарным, представила ее брату, и дальше все пошло по накатанному сценарию. Оказалось, что Клыкова может писать быстро и на правильные темы. Сама она замужем никогда не была и детей не имела, но любовные сцены у нее выходили красивые и яркие, видимо потому, что мечта всегда ярче действительности. Народ тоже мечтать любил и поэтому скупал книги в большом количестве.

Маня как раз на прошлой неделе сдала на верстку очередную клыковскую рукопись и теперь недоумевала, зачем она так срочно понадобилась писательнице. Для создания следующей рукописи неделя была все-таки нереально коротким сроком.

Клыкова, как всегда, ворвалась с шумом и поцелуями, и комната сразу наполнилась ее собственным ни на что не похожим пронзительным запахом. Дальше начались подробные расспросы, в которые Маня зачем-то ввязывалась, хотя знала, что Клыковой ее жизнь абсолютно неинтересна.

– Вы слышали, что Павел Викторович удумал?

Клыкова всегда, даже в самых приватных беседах, называла главного по имени-отчеству. Маня отрицательно покачала головой.

– Ну, как же! Привел этого Мансурова, этого бездельника, который сам ничего не может и другим работать не дает.

Она взглянула на Маню, проверяя реакцию, но та по-прежнему молчала.

– Я понимаю. Вам всем на это наложить, а меня козлом отпущения сделали.

– В каком смысле?

Клыкова оживилась.

– В каком смысле? Да в самом прямом. Бред его записывать заставили.

– А что, правда, бред?

– Ну, неужели! А вы думаете, он в состоянии что-нибудь путное придумать?

– Я не знаю, он еще ничего не приносил…

– А что он может принести? Теперь я буду с этой ахинеей возиться…

– А что, вас главный переписывать заставляет?

– Да что там переписывать, Маня! Это детский лепет! Там начать и кончить.

– Ну, хоть сюжет есть?

Клыкова тяжело вздохнула.

– Какой там сюжет… Ловко он придумал… Мол, какой во сне сюжет?

– Во сне?!

– А где же?

– Что-то я не понимаю, Вера Ивановна. В каком сне?

– Ну, якобы он каждый день, ну там ночь, видит сон, а утром встает и его записывает…

Маня засмеялась.

– Прямо каждую ночь?

– Ну, я не знаю… Может, по четным видит, а по нечетным не видит… Один черт…

– И что? Ну, расскажите, расскажите! Интересно-то как!

– Ах, вам интересно, вот сами и пишите…

– Да куда мне, Вера Ивановна, я ж не писатель…То есть вы должны на тему сна роман написать?

– На тему бреда…

– А что ему правда это снится?

– Ой, я вас умоляю. Пиар дешевый. Непонятно только, зачем он Павлу Викторовичу понадобился…

После всего сказанного она не решилась попросить у Клыковой рукопись сна. Как можно проявлять интерес к вражеским проискам? Однако интерес остался, и она, как бы между прочим, спросила у главного, мол, ходят разговоры, и можно ли на это чудо глянуть. Но тот отказал, причем в резкой форме:

– Смотреть можно на готовый результат, а не подглядывать за чужими мыслями. Это неэтично.

Ничего себе неэтично, если человек сам продает свои сны. Все это забавляло до тех пор, пока Мансуров сам не позвонил ей.

Редакторша его сразу не узнала, и на мгновение кольнула обида, но он быстро справился. А он еще надеялся, что эта серая курица в состоянии что-то понять. Когда Витошин обмолвился, что им уже интересуются дамы, он начал допытываться, а тот шутил, издевался и наконец сознался, что редакторша, Маня Лагутина, интересовалась его творениями, вернее озарениями, и Мансуров долго пытался вспомнить, как она выглядит, и даже специально приехал в контору, вроде бы за каким-то делом.

Поняв, кто звонит, редакторша начала кокетничать, чего он категорически не выносил, и вообще вела себя вызывающе – так, будто она что-то значит в этом мире.

– Сева, а кто же вам рассказал, что я просила почитать?

– Ну, разве это имеет значение?

– Конечно, имеет. Сева, ну, пожалуйста, ну, скажите… Неужели главный?

– А кто у нас главный?

Она засмеялась, хотя он и не думал шутить.

– Главный – это главный. Витошин Павел Викторович. А вы не знали, кто у нас главный?

– Мне кажется, этого никто не знает.

Какое-то время она молчала.

– Сева, вы всегда такой серьезный?

– Что вы, я страшный шутник. Короче, чтобы вы не мучились…

– Да я не мучаюсь…

– …так вот, чтобы вы не мучились. Мне действительно сказал о вас упомянутый вами главный. Ну ладно, я прошу прощения за беспокойство. Был рад с вами побеседовать.

– Сева, а что насчет рукописи?

Она уже оправдывалась, и голос был совсем другой, и у него поднялось настроение.