Чтение онлайн

На другом, более крутом берегу реки был выстроен летний домик в виде греческого храма, куда так и тянуло прогуляться. Ниже находилась еще одна «обитель уединения», или, как ее называли, «Эрмитаж», а на реке стояла купальня. Детям очень нравилось купаться там и плавать на лодке. Была пешеходная дорожка-серпантин. Имелись огороженные фруктовые сады и большой ледник, чтобы снабжать поместье свежей провизией. До церкви можно было без труда дойти пешком, через парк и одну из запертых калиток; туда таким же образом добирались и владельцы еще нескольких окрестных усадеб. Эдвард держал лошадей, экипажи и фаэтоны для частых и приятных поездок в Кентербери или к соседям и мог не раздумывая истратить шестьдесят гиней на пару лошадей для выезда. Конечно, все это составляло разительный контраст со Стивентоном, где Остины, обзаведясь коляской в 1797-м, уже через год были вынуждены отказаться от нее.

В Годмершеме строго соблюдались все традиции, связанные с тем или иным временем года. Каждый год в январе и в июле Эдвард собирал на обед работников и арендаторов, и тогда в помещениях для слуг раздавались звуки барабана и свирелей; дамы на этих обедах не присутствовали. На Рождество пели веселые рождественские гимны, устраивали различные игры [114] , танцевали. В Крещенский сочельник выбирали Короля и Королеву среди детей. Годовщины свадьбы Эдварда и Элизабет тоже отмечались всем семейством, а в дни рождения все дети на полдня освобождались от уроков со своими гувернантками. В доме держали птичек и котят. У Фанни даже была своя корова в коровнике, а еще маленькие грабельки, и она воображала, что вместе с работниками возделывает сады и косит траву. Эдвард был веселым отцом, который любил играть и шутить с детьми. Он учил Фанни ездить верхом, а однажды за завтраком пообещал ей шестипенсовик, если только она сумеет промолчать пять минут. Он обожал рыбачить и мог выйти пострелять дичь, но в настоящей охоте с гончими не участвовал. Летом он играл в крикет и устраивал вылазки на морское побережье, особенно в Рамсгейт [115] с его знаменитым пирсом. Он исполнял свои обязанности крупного землевладельца — участвовал в квартальных судебных сессиях в Кентербери, а когда возникла угроза французского вторжения, собирал добровольцев, занимался с ними, проводил построения в парке, а затем вывел маршем в Эшфорд для серьезных двухнедельных учений.

Просторный, полный воздуха и света дом был буквально создан для множества гостей. Его содержали в порядке десятки слуг. Во всех спальнях гостеприимно горели камины. Завтрак подавали в десять, а обед довольно поздно, в половине седьмого вечера; для тех же, у кого аппетит просыпался между этими трапезами, приносили подносы с закусками и напитками. Чаще всего в Годмершеме гостили сестры Элизабет, но и Остинов тоже приглашали нередко. Генри устремлялся сюда, когда только мог. Даже женившись, он приезжал несколько раз в году и всегда сам по себе — словно любимый холостой друг семьи [116] . Он знал, как вписаться в здешний домашний уклад, и умел завоевать расположение детей: раздавал шестипенсовики и участвовал в их играх. Он наезжал во время зимних праздников, участвовал в балах в Кентербери и Эшфорде и вывозил дам в театр, а по вечерам вслух читал Шекспира всем, кто только изъявлял готовность его слушать. Летом он ездил на скачки или сопровождал Элизабет во время прогулок, а однажды даже спас ее от разъяренного оленя, сломав при этом палец. Генри нравилось ездить из Годмершема в Рамсгейт и Дил [117] . Он ловил щуку и угря в Стауэре, охотился на куропаток, цесарок и коростелей. Наслаждался добрым французским вином из подвалов брата и с удовольствием пользовался его экипажем или фаэтоном. Ничего удивительного, что он называл Годмершем «Храмом наслаждений» и даже написал восторженное стихотворение, в котором представлял себя этаким современным пилигримом.

Генри был любимым деверем Элизабет, но и Фрэнк приезжал достаточно часто, а когда он обручился с девушкой из Рамсгейта, ее тоже пригласили погостить. Иногда прибывал с визитом Чарльз. Джеймс однажды летом привозил на несколько недель в Годмершем свою семью, а его дочь Анну, когда она подросла, приглашали и саму по себе. Старшие Остины, как мы уже знаем, были у сына и невестки в 1798 году. Кассандру приглашали очень часто, и она помогала Элизабет при рождении детей. Джейн звали в гости значительно реже. Если верить ее хэмпширской племяннице Анне, которая хорошо знала их всех, жена Эдварда недолюбливала Джейн. Элизабет, по словам Анны, «была очень приятной женщиной, прекрасно образованной, но без особых талантов. Она любила домашний уют, в чувствах к другим была сильна, но избирательна». Из двух сестер Остин она «предпочитала старшую». Почему? «Ганстоунским Бриджесам в ту пору вполне хватало маленьких талантов, а большие для них оказывались уже свыше меры». Хотя к этому мнению следует отнестись осторожно, слова Анны, в общем-то, находят подтверждение в других источниках.

Например, в воспоминаниях другой племянницы, Фанни, которая записала их, хотя и со многими неточностями, в 1869 году, когда ей было уже за семьдесят. Фанни вспоминала, что тетушка Джейн

Этот пассаж приводил и до сих пор приводит в расстройство и негодование многих поклонников Джейн Остин и считается примером родственного вероломства, а также абсолютно ошибочного представления об «утонченности» в Викторианскую эпоху. Но следует помнить, что Фанни очень любила тетку и свои воспоминания о ней, изложенные в письме к младшей сестре Марианне, закончила так: «Если эти рассуждения тебе неприятны, прости меня, но они просились с моего пера, и вот появились и изрекают правду…» Важность их состоит хотя бы уже в том, что из них можно понять, как Джейн принимали в Годмершеме: неизменно доброжелательно, но с отчетливым налетом снисходительности, чего она не могла не чувствовать. Например, приходящий куафер, который время от времени являлся в дом подстригать и укладывать дамам волосы, снижал для нее плату за свои услуги, — видимо, было очевидно, что ее воспринимают как бедную родственницу.

Автору, для которого ложное положение в обществе являлось одной из основных тем, в Годмершеме было что понаблюдать и о чем написать, но находиться здесь зачастую оказывалось не так уж приятно. Ничего необычного в подобной ситуации нет, для писателя она только естественна. Никто так зачарованно не исследует высшее общество, как тот, кто ощущает свою непричастность к этому волшебному кругу. Одним из очевидных примеров, конечно, является Ивлин Во. Генри Джеймс оставил достоверные зарисовки жизни в великосветских домах Англии, хотя и оставался сторонним наблюдателем. Оба писателя научились, как и Остин, «отбрасывать все признаки „обычности“» и впоследствии были, как и она, провозглашены непререкаемыми авторитетами по части поведения настоящих джентльменов и леди.

Упоминания Джейн Остин о кентских джентри не отличались ни почтением, ни даже вежливостью. «Явились, уселись, встали и отбыли», — описывала она визит неких благородных дам. Или о дочерях одной из них: «Каролина нисколько не стала не грубее, а Гарриет — нисколько не изящнее». Или: «Элизб. для дамы ее возраста и положения имеет высказать поразительно мало, а мисс Хаттон немногим больше». Мисс Флетчер, одна из молодых леди, с кем, как считали родные, Джейн могла бы подружиться, заинтересовала ее только тем, что любила «Камиллу» Бёрни, — и больше ничем. Похоже, из всех обитателей Кентербери Джейн готова была считать интересными людьми одних только молодых офицеров. А годмершемские вечера в семейном кругу попросту усыпляли. «Дай угадаю, Элизб. занимается рукоделием, ты ей читаешь, а Эдвард отправился почивать», — писала Джейн Кассандре, когда та навещала брата в декабре 1798 года.

Никто из соседей Эдварда или его родственников со стороны супруги не стал адресатом писем Джейн. Единственной близкой подругой, которую она приобрела в Кенте, была гувернантка Энн Шарп. Только в хрупкой, умной мисс Шарп обнаружила Остин душевное сродство. Та любила театр и писала достаточно бойко, чтобы сочинить пьесу для своих учеников под названием «Наказанная гордость, или Вознагражденная невинность». Пьеса эта даже была поставлена, хотя и всего лишь для развлечения слуг. И вот этой незаурядной особе приходилось зарабатывать свой хлеб единственно возможным способом — непростым учительским трудом. Джейн привязалась к ней мгновенно и — на всю жизнь. Несмотря на то что Энн Шарп в 1806 году оставила Годмершем и затем работала по большей части на севере Англии, подруги состояли в постоянной переписке.

Мисс Шарп стала для Джейн «моей дорогой Энн». В 1809 году, скучая и томясь в доме брата, писательница то и дело переносилась мыслями в те гораздо более жизнерадостные времена, когда мисс Шарп была рядом. Джейн интересовалась обстоятельствами жизни своей подруги, много раз приглашала ее в гости и однажды, насколько нам известно, летом 1815 года, зазвала-таки в Хэмпшир. Джейн Остин отправляла ей свои романы и интересовалась ее мнением. Известно, что Энн больше всего любила «Гордость и предубеждение», находила «Мэнсфилд-парк» превосходным, а «Эмму» ставила между этими сочинениями. В сущности, Джейн относилась к Энн Шарп как к родной сестре. Однажды она так распереживалась за подругу, что выразила безнадежное романтическое пожелание, чтобы в нее влюбился отец ее подопечных, вдовец сэр Уильям П. из Йоркшира: «Как бы я хотела, чтобы он женился на ней! О сэр Уил., сэр Уил.! Как же я стану любить вас, если вы полюбите мисс Шарп!» [118] Нет нужды говорить, что сэр Уильям ей не внял. Ни он, ни мисс Шарп не являлись героями романа, и должно было пройти некоторое время, прежде чем другая романистка заставит хозяина дома жениться на гувернантке…

Именно Джейн, а не кто-либо из годмершемских обитателей, в свое время известила Энн о смерти ее бывшей работодательницы Элизабет Остин. Одно из своих последних писем Джейн тоже написала своей дорогой Энн, а после кончины сестры Кассандра сочла своим долгом отправить мисс Шарп (как она продолжала ее называть) прядь волос сестры и несколько памятных вещиц. Скудость этих даров подчеркивает ту бедность и бережливость, что были привычны для всех трех: одним из них стала длинная тупая игла, пролежавшая в рабочей шкатулке Джейн около двадцати лет. Без сомнений, следующие тридцать она сберегалась как настоящее сокровище. Мисс Шарп дожила до 1850-х годов. Племянник Остин, Джеймс Эдвард, нашел ее «ужасающе манерной, но довольно занятной». Это суждение возвращает нас к словам Филы Уолтер о Джейн Остин: «манерна и с причудами». Похоже, в Кенте Джейн нашла родственную душу, одну из самых лучших своих подруг, ту, что, не отличаясь ни богатством, ни удачливостью, была подлинно близкой. К тому же дружбу эту не нужно было делить с родней — Энн была только ее подругой. А то, что мисс Шарп сама зарабатывала себе на жизнь и позднее открыла школу для девочек в Эвертоне, позволяет понять, что именно в ней интересовало и привлекало Джейн Остин.