Чтение онлайн

Из Стоунли они отправились к кузену Эдварду Куперу в Стаффордшир. Вообще-то, Хэмстол-Ридуэр был мирным и уютным сельским местечком с прекрасным хозяйским домом и пасторатом, но старший из мальчиков оказался двенадцатилетним задирой, а остальные восемь маленьких Куперов один за другим подцепили коклюш. От них заразилась и Джейн и кашляла потом до самой зимы.

А в октябре Остины отбыли обратно в Стивентон, где их уже поджидали Фрэнк со своей Мэри, и затем — в Саутгемптон. Кэсс дала согласие провести Рождество в Годмершеме, поскольку там ожидалось появление на свет десятого малыша. Фанни писала в своем дневнике: «Нояб. 16, мама не ходила в церковь. Около половины девятого вечера моя дорогая мама благополучно разрешилась дочерью. Она хорошо провела ночь, я видела потом ее и малышку, та огромная. Пятн. 21, малышка будет наречена Кассандрой-Джейн». То была дань признательности Кассандре, и Джейн явно не возражала, чтобы ее имя следовало за именем сестры. «Мама» не выходила из своей комнаты до 15 декабря, когда пообедала в классной, из дому вышла лишь в середине января, а в церковь впервые отправилась в конце месяца. Но у детей рождественские празднества шли своим чередом, устраивались танцы и игры: «Отними туфлю», «Апельсины и лимоны», «Подразни Джека» и множество других, джентльмены стреляли кроликов и бекасов, а мальчики ездили верхом в парке.

Таким было Рождество в Годмершеме, а у Джейн в Саутгемптоне все оказалось далеко не так радужно. Марта уехала в Беркшир к своей сестре Элизе Фаул. Мэри была беременна и плохо себя чувствовала, то и дело падала в обмороки — обычно после «изрядного ужина», как не совсем благожелательно выражалась ее невестка. Глядя из нашего более свободного века, невольно чувствуешь, как же, вероятно, это было тяжело: сносить беременность и нездоровье фактически до того, как насладишься первым счастливым периодом влюбленности… Затем Джеймс напросился в гости на Новый год со своей Мэри и маленькой Каролиной. К концу их визита Джейн писала Кэсс: «Когда ты получишь это, наши гости соберутся уезжать или уже будут в пути, и я смогу спокойно распоряжаться своим временем, освободить мозг от мучительных раздумий над рисовыми пудингами и яблочными клецками и, возможно, пожалеть о том, что не приложила больше усилий, чтобы угодить им всем». Это высказывание поймет любой, кому доводилось устраивать семейное празднество, не имея достаточно места и денег. Джейн любила их всех — и одновременно ненавидела, ведь любимые люди отнимали у нее почти все время.

Она никогда не притворялась, что питает нежные чувства ко второй жене Джеймса. Мэри Остин не интересовалась книгами, зато слишком интересовалась деньгами, да и сам Джеймс с годами менялся в нелучшую сторону. Когда он сообщил, что планирует вновь приехать погостить, Джейн написала Кэсс: «Мне и жалко и обидно, что его визиты не приносят больше радости. Общество такого хорошего и умного человека должно бы приносить радость само по себе… но его разговоры кажутся принужденными, его суждения во многом заимствованы у жены, а время он здесь проводит, расхаживая по дому и хлопая дверями или звоня в колокольчик, чтобы ему принесли стакан воды».

Ее чувство детали в этом письме изумительно и украсило бы любой роман. Мы словно видим перед собой живого Джеймса — человека, который не в ладу ни с сестрой, ни с самим собой, отдает лихорадочные приказания-капризы и высказывает не свои взгляды, навязанные ему волевой женой. Между прочим, Мэри в дневнике называла его «Остин», точно так же как в «Эмме» миссис Элтон величает мистера Найтли просто «Найтли», к отвращению Эммы. Сама Джейн никогда не забывала прибавлять «мистер» к имени каждого джентльмена, которого упоминала в письмах, как и миссис Шут — в своих дневниках. Обращение Мэри Остин в данном случае было самое обыкновенное и не подразумевало неуважения к мужу, но все же в подобных вещах есть свои нюансы, которые хорошо ощущала Джейн. То, как Джеймс хлопал дверями и звонил в колокольчик, создает впечатление именно «Остина», а не «мистера Остина» — сложно представить, чтобы так вел себя его отец.

Джейн не нашла утешения и в своих новых соседях в Саутгемптоне. «Наши знакомства множатся слишком быстро», — ворчит она. «Ничто в них не вызывает ни приязни, ни неприязни» — это о некоем дружелюбном адмирале и его дочери. Еще одно семейство «живет на широкую ногу и явно кичится своим богатством, но мы дали им понять, что сами живем совершенно иначе; так что скоро они почувствуют, что мы не стоим их внимания». После этого приступа хандры кое-что ее все же подбодрило. В феврале она написала Кассандре, по-прежнему находившейся в Кенте, про дом, который они отыскали. Дом был старый и в нелучшем состоянии, но просторный и с большим садом, простиравшимся до городских стен. Именно сад радовал Джейн больше всего. Она пишет о нем, как садовник, надолго лишенный своего ремесла и вот вернувшийся к привычному делу и к настоящему блаженству. Сразу вспоминается, как много лет назад она показывала гнезда зябликов детям Эдварда в их стивентонском саду. Она распорядилась посадить жасмин в честь строчек Каупера: «Густой ракитник — дождь златой, жасмина чистый цвет…» «Мы поговариваем и о ракитнике», — продолжает она, а еще они собирались высадить смородину, крыжовник и малину, новые кустарники и розы. Так приятно читать в ее письмах, что она хоть в чем-то находила отраду.

Дом располагался на Касл-сквер и принадлежал маркизу Лансдауну, который только что выстроил себе псевдоготический замок тут же неподалеку [154] . У Джейн были какие-то дела с художником лорда Лансдауна, «как его следовало бы называть, домашним художником… ведь он живет в замке — домашние капелланы уступили место более необходимому виду услужающих… полагаю, когда он не расписывает стены, то работает над лицом миледи». У этой старомодной шутки есть свое объяснение: многие презирали ее светлость, поскольку до того, как стать женой, она была любовницей маркиза; надо думать, она обильно накладывала косметику на лицо. Впрочем, миледи была совершенно безобидна и даже добавляла занимательности этому месту: она ездила в маленьком фаэтоне, запряженном невероятно крошечными пони, которым сама и правила, — разумеется, это экзотическое зрелище привлекало наезжавших в гости детей. Очарованные племянники и племянницы Остин смотрели на фаэтон изо всех окон.

Генри привез Кэсс домой из Годмершема, где перед отъездом два вечера подряд развлекал всех, читая вслух какую-то пьесу. А здесь, в Саутгемптоне, они все вместе переехали в дом на Касл-сквер. В это самое время Фрэнк получил приказ отправиться на свой корабль «Сент-Олбанс» и заняться его снаряжением перед отправкой в качестве конвойного судна к мысу Доброй Надежды и затем в Китай. Мать и сестры должны были позаботиться о благополучном разрешении его молодой супруги в апреле. Роды прошли, однако, не вполне благополучно. Фанни получала известия о том, как обстоят дела у Остинов, и записала в дневнике, что «Мэри была так плоха, что все немало тревожились», и что после родов у нее опять начались тяжелые обмороки. Так что ее невесткам пришлось попереживать. Как и Элизабет, жене Эдварда Мэри предстояло родить одиннадцать детей и умереть во время последних родов. Но на этот раз она оправилась. В мае Фрэнк приехал на крестины своей дочери и пробыл с семьей до конца июня, после чего отплыл к мысу Доброй Надежды.

Еще до его отъезда посмотреть, как все они устроились в Саутгемптоне, приехал Эдвард. Он навещал свои владения в Чотоне после того, как съехали арендаторы, и предложил матери и сестрам присоединиться к нему в сентябре и вместе отдохнуть в Чотон-хаусе, пока тот стоит пустой. Пока дамы будут гостить в Чотоне, он собирался отвезти старшего сына на его первый учебный семестр в Уинчестер. К тому же в Чотон легко могли бы приехать из Стивентона Джеймс и Мэри — в доме вполне хватало комнат для них всех. Так и порешили. Жена Фрэнка отбыла в Рамсгейт показать новорожденную дочку своей родне, а другие дамы из семейства Остин отправились в свою первую поездку в Чотон. Шпалеры на стенах, запутанные коридоры, огромные старые камины, большой холл, галерея и величественные семейные портреты поразили их должным образом, хотя и не заставили вовсе отказаться от более современных соблазнов: дневник Фанни содержит упоминание о том, что в течение пяти дней они с тетушкой Джейн трижды наведались в Олтон за покупками.

Затем семейство вернулось в Саутгемптон, где миссис Остин, Джейн и Кассандра несколько дней принимали Эдварда, Элизабет, Фанни и ее брата Уильяма на Касл-сквер. Здесь к ним опять присоединился Генри. Все вместе они сходили в театр посмотреть на Джона Баннистера в пьесе Артура Мерфи «Как его удержать», много лет не терявшей своей популярности сатире на женщин, которые не дают себе труда нравиться своим мужьям после свадьбы. Еще они предприняли лодочную поездку в Хайт [155] и путешествие к живописным развалинам аббатства Нетли. «Мы онемели от восторга… Хотела бы я хоть отдаленно передать на бумаге это возвышенное впечатление», — с энтузиазмом строчила затем Фанни. Другие посетители Нетли дара речи не теряли и порой даже протестовали против палаток с игрушками и имбирными пряниками и компаний, расположившихся на пикник [156] . В дневнике Фанни сообщает: «Мы съели печенье, которое взяли с собой, и вернулись в полном восхищении. Мы с тетушкой Джейн затем допоздна гуляли по Хай-стрит». На следующий день Генри нанял открытый экипаж и собрал всех на прогулку в Нью-Форест [157] . Всех, кроме «тетушки Джейн», которой, вероятно, уже вполне хватило совместных семейных увеселений, отчего она и почла за лучшее остаться дома в одиночестве.

Весь следующий год Джейн посвятила братьям и их семьям. В декабре 1808 года ей исполнилось тридцать три, и она окончательно утвердилась в статусе незамужней тетушки. Если она не находилась в Саутгемптоне с Фрэнсисом, Мэри и их малышом, то была в Стивентоне с Джеймсом и его тремя детьми или в Годмершеме с Эдвардом и его ватагой из десяти отпрысков. Она бывала также и у Фаулов в беркширском Кинтбери, где пасторат, как и в Стивентоне, перешел к старшему сыну Фулвору. Старый мистер Фаул уже умер, как и один из его сыновей, Чарльз, с которым Остины тоже дружили в детстве и которому лишь немного перевалило за тридцать, но в доме подрастало восемь маленьких Фаулов, всегда готовых радоваться приезду «тетушек».

Бездетными оставались лишь Генри и Элиза, у которых Джейн провела июнь и июль. Их дом в Бромптоне не отличался большими размерами, зато привлекал гостеприимством. Они умели поддержать разговор, устраивали званые вечера для своих лондонских друзей, посещали концерты и театры.

У них даже была своя ложа в оперном театре «Пантеон» [158] на Оксфорд-стрит. Элиза определенно отличалась от прочих невесток: ее запутанная космополитическая биография накладывала на нее свой отпечаток и отдаляла ее от других. Ближе всех она была к Джейн, которую помнила маленькой девочкой. Своеобразия их дому добавляли две служанки-француженки, мадам Бижон и ее дочь Мари-Маргарита, мадам Перигор. Джейн находила обеих очаровательными и интересными. В общем, Бромптон был совершенно особым местом, здесь могли себе позволить неспешные приятные беседы и ценили самые разные удовольствия жизни: не только музыку, живопись и чтение, но и хорошую еду и вино.