Жизнь и смерть Эдуарда Берзина. Документальное повествование
Шрифт:
А вот как вспоминала свои мытарства в связи с арестом Берзина его дочь Мирдза.
«Осенью мы ждали папу домой. Я разучивала на рояле его любимую «Элегию» Масснэ, но почему-то приезд папы все откладывался, и вот, наконец, мы получаем телеграмму, что папа едет домой.
19 декабря 1937 мы поехали его встречать на вокзал и узнали, что он в дороге арестован. Поехали домой. Дома были уже сотрудники НКВД, которые после обыска увезли маму.
Мы остались втроем: я, брат и бабушка (папина мать). Через десять дней насильно забрали брата в детский дом, даже не дав нам проститься. Мы остались вдвоем в большом полупустом доме, так как учреждение, занимавшее весь второй этаж и часть первого этажа, отсюда выехало.
Представьте себе двухэтажный особняк в довольно глухом переулке. В нем, кроме меня и бабушки — никого. Дом отапливался одной общей печью из подвала, которая в один присест глотала кубометр дров. Работу истопника выполнял дворник, живущий тут же во дворе, но он был тоже арестован. Топить было некому, да и топлива не было, поэтому холод был ужасный в доме. Во дворе дома была еще будка, в которой находился милиционер, следивший, чтобы посторонние не заходили во двор. Учреждения не стало — не стало и милиционера. Страшно стало в нашем доме.
Во дворе намело много снегу. Старые липы угрюмо бросали тень на дом, в саду в тени кустов мне, когда я проходила через двор, мерещились силуэты людей и чудовищ.
В школу я ходила с замиранием сердца. Еще никто не знал о нашей беде, но потом пришлось сказать, так как за братом пришли из детского распределителя и нужно было объяснить его отсутствие.
Наступил Новый Год. Девочки из школы пришли от имени директора просить, чтобы я пришла на елку в школу. Настроение было подавленное. В этот день было очень холодно, я замерзла, и поднялась температура.
Истопили печь только в кухне. Там спала бабушка. Я спала в комнате в холоде. 31-го, напившись горячего чая, мы с бабушкой, пожелав друг другу всяких благ, легли в свои постели. Бабушка быстро уснула в тепле, а мне не спалось. Я накрылась всеми одеялами, какие только были у нас. Но все равно было холодно, и в голову лезли разные мысли, главное — обида. Обида за все, за родителей, брата, которого насильно забрали в детский дом, за исключение из комсомола.
…Мне с бабушкой очень тяжело было жить. Не имея специальности, я с трудом устроилась в поликлинику регистраторшей. Бабушка от горя потеряла рассудок. В больницу ее не брали, когда узнавали, что дети ее арестованы. Кроме папы были еще арестованы его брат и сестра, моя мама. Брат в детдоме. Это на ней тяжело отразилось.
В 1939 г. нас выселили в маленькую комнатку на 5 этаже. Бабушка не могла выйти на воздух, так как у нее сильно болели ноги, и она часами сидела у окна, и ей все мерещилось, что кто-то из ее детей идет домой»163.
Допросы Берзина, как мы видели на первых страницах книги, начались через три дня после ареста. Затем его вызвали к следователям 17 января 1938 года. Следующий допрос состоялся 25 марта. В этот день следователь Шнейдерман предъявил ему «Постановление об избрании меры пресечения». Вот текст этого процессуального документа:
«25.03.1938 г.
Рассмотрев собранный материал по делу № 16288 и приняв во внимание, что
гр. Берзин Эдуард Петрович, 1893 г., уроженец бывш. Лифляндской губ. (Латвия), б. директор Дальстроя, достаточно изобличается в том, что являлся активным участником фашистской националистической латышской организации правых,
ПОСТАНОВИЛ:
гр. Берзина Э. П. привлечь в качестве обвиняемого по ст. ст. 58 пп 6, 7,8, 9 и 11 УК РСФСР.
Мерой пресечения способов уклонения от следствия и суда избрать содержание под стражей»164.
Постановление подписано зам. начальника 13-го отделения ГУГБ НКВД СССР Шнейдерманом. В нижнем поле имеется также подпись Берзина, которая свидетельствует, что он текст постановления читал.
После этого следователь начал собственно допрос. Он потребовал, чтобы Берзин рассказал о своих первых шагах на пути предательства интересов Советской власти. Вот что Берзин ответил:
«Я был в составе латышской дивизии и с последней очутился на территории Советского Союза. Я не примыкал ни к каким партиям и был националистически настроен. — Под влиянием этих настроений я пошел воевать во время империалистической войны в составе латышских стрелков, так как царское правительство обещало дать Латвии самостоятельность, если мы будем доблестно сражаться против немцев.
После Октябрьской революции я так же мало разбирался в политике, продолжал оставаться в составе латышских стрелков и был так же националистически настроен. Насколько я вспоминаю, под влиянием событий того времени у меня был даже некоторый подъем националистических настроений.
Я мало разбирался в вопросах программы коммунистической партии и вступил в партию под влиянием Петерса, который дал мне весьма серьезное поручение и приобщил меня к работе в ЧК. По его поручению я разрабатывал Локкарта. В процессе этой работы я сблизился с Петерсом и под его влиянием вступил в партию»165.
В этом месте следователь прервал Берзина и задал вопрос о том, что конкретно тот делал в конце 20-х годов по сбору шпионских материалов и вербовке в антисоветскую организацию своих подчиненных. Берзин так ответил на вопрос следователя:
«Несколько позднее, в 1928 году, когда работа на Вишере развернулась, я завербовал начальника пожарной охраны Черныха. Когда развернулось строительство бумажного комбината, мною собирались материалы о технологическом процессе по бумажной фабрике, целлюлозному заводу, по сернокислому и холодному производству.
Эти материалы я лично передавал Рудзутаку. Рудзутак был удовлетворен получаемыми от меня шпионскими материалами и поручил мне приступить к созданию на Вишерском комбинате диверсионной группы с тем, чтобы путем диверсионных актов можно было бы в любую минуту вывести Вишерский комбинат из строя»166.
Подобные тексты, написанные следователем, Берзин подписывал, по-видимому, в состоянии, когда не отдавал отчета своим действиям. Чтобы добиться этого, его систематически избивали и подвергали другим истязаниям — такова была чудовищная практика «следственного конвейера» в Лубянской, а затем в Бутырской тюрьме в тот период. О подобных пытках опубликованы воспоминания десятков репрессированных, оставшихся в живых. Об этом откровенно рассказывали сами палачи из НКВД, которых после смерти Сталина привлекли к судебной ответственности за «превышение власти».
Все эти материалы опубликованы в других изданиях, и мы не будем их повторять. Лишь напомним, что на тюремной фотографии Берзина, включенной в его дело № 16288, у него, мужчины в 44 года, «борода — в белой окантовке», а под глазами огромные черные впадины. Этот его словесный портрет мы приводили на первых страницах нашей книги. Поэтому не удивительно, что Берзин подписал 25 марта 1938 года и заключительные строки, написанные следователем Шнейдерманом:
«Рудзутак, так же как и я, убежденный латышский националист… Я создал на Вишхимзе диверсионную группу… в 1934 г. получил от Рудзутака задание создать на Колыме антисоветскую организацию, вовлекая в нее террористов, правых и вообще антисоветские элементы как из работников треста, так и из заключенных, заняться диверсиями и вредительством»167.
После подобных «признаний», полученных под пытками, сотрудники НКВД смело могли обвинять директора Дальстроя в самых фантастических преступлениях. И они осуществили это.
31 июля 1938 года начальник 3-го отдела 1-го управления НКВД СССР комиссар государственной безопасности 3-го ранга Николаев и Прокурор Союза ССР Вышинский утвердили документ, который в процессуальной практике карательных органов носит название «Обвинительное заключение». Бумага получилась объемной, поэтому мы здесь не приводим ее полный текст, а делаем принципиальные выдержки.
«Следствием установлено, что… по заданию Петерса Берзин раскрылся перед агентами британской разведки Рейли и Локкартом, сообщив им, что является секретным сотрудником ВЧК, и выдал Рейли и Локкарту план ВЧК по раскрытию и ликвидации антисоветского заговора.
В 1921 году Берзин по рекомендации Петерса поступил на службу в спецотдел ВЧК, где сколотил антисоветскую националистическую группу, в которую завербовал бывших латышских стрелков-националистов: Клеппера, Макрама, Озолина, Неймана, Апина, привлек их для шпионской деятельности против видных руководителей партии и Советского Правительства.
…Берзиным Э. П. было передано Берзину Павлу (бывший нач. разведупра РККА) на подрывную деятельность троцкистов свыше 100 тыс. рублей в иностранной валюте.
…В 1931 году, когда Берзин был назначен директором Дальстроя, Бокий связал его по антисоветской работе с врагом народа Ягодой. Последний завербовал Берзина в участники антисоветской подпольной организации правых и дал задание создать на Колыме антисоветскую организацию для осуществления разрушительной деятельности на золотых приисках.
…Для осуществления шпионской и повстанческой работы Берзин привлек на Колыме ряд ближайших сотрудников: Филиппова — начальника лагерей, Апина — редактора газеты «Советская Колыма», Школьника — сотрудника управления Дальстроя, Озолина — парторга Мортрана, Медведя — начальника Южного горного управления. Запорожца — начальника Управления строительства дороги. Он установил связь с японской разведкой во Владивостоке, которую снабжал через Школьника шпионскими материалами о Колыме, и создал повстанческие кадры. Восстание намечено было организовать в Северном горном управлении, где золотодобыча составляет 90 % всего плана золотодобычи Колымы.
В связи с арестом Ягоды и Рудзутака Берзин намеревался при приезде в Москву совершить террористический акт над тов. Ежовым в его кабинете на приеме, но по пути в Москву был арестован»161.
На основании вышеизложенного авторы «Обвинительного заключения» обвинили Берзина, как сказано в этом документе,
«в преступлениях, предусмотренных ст. 58–1а, 7, 8, 9 и 11 УК РСФСР.
Виновным себя признал.
Дело № 16288 по обвинению Берзина Э. П. подлежит направлению в Военную Коллегию Верховного Суда Союза ССР, с применением закона от 1/XII-1934 года».
Подписали «Обвинительное заключение» два высокопоставленных следователя НКВД, которые мучили и истязали директора Дальстроя.
Здесь следует разъяснить, что означала последняя фраза обвинительного документа о передаче в Военную Коллегию с применением так называемого закона от 1 декабря 1934 года.
С конца 1936 года, то есть с того времени, как Ягода был снят с работы и Наркомом внутренних дел назначен Ежов, Сталин попытался внести в репрессии удобный ему порядок. Он приказал Ежову приносить к нему на подпись списки людей, которые, по мнению НКВД, опасны для тоталитарного государства, но занимают в партии и обществе заметное социальное положение.
К Сталину такие списки попадали в очень упрощенном виде. В алфавитном порядке там были напечатаны на пишущей машинке только фамилии, имена и отчества людей, которым Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) собирался подписать приговоры. Ни должности, ни места работы, ни предъявленные человеку обвинения там не указывались: они подписанта не интересовали.
Каждый список делился на две части. Перед первой частью было напечатано: «1-я категория», что означало «расстрел». Вторая, более короткая часть списка имела пометку: «2-я категория», то есть 10–15 лет тюрьмы и лагеря.