Чтение онлайн

В общем, всё своё детство я чувствовал себя этаким «гадким утёнком». И, чтобы дополнить картину школьных лет, придётся дорисовать к ней ещё пару мазков из тех годов. В то время в первый день каждого нового учебного года классный руководитель заносил сведения о каждом ученике в последнюю страницу классного журнала. Сведения эти, по сути своей, заменяли паспорт и включали следующую информацию: дату, место рождения, национальность и адрес проживания. Но поскольку мы были детьми, то, совершенно естественно, туда же заносилась информация и о родителях – имя, должность и адрес места их работы. Всё было бы ничего, если бы учителя догадались собирать всю эту информацию в письменном виде. Но нет, они почему—то всегда делали это вслух – каждый ученик должен был встать и громогласно доложить это при всём классе. Как же это было по-советски – все и всё должны знать друг о друге, даже если ты этого очень не хочешь.

Вот тогда я, краснея и бледнея, называл местом моего рождения город Быхов, о существовании которого, наверное, никто и не подозревал, но мне казалось, что само его название отдаёт чем-то еврейским, что, как я позже понял, было вполне оправдано, поскольку он и принадлежал к бывшей черте еврейской оседлости. Но для меня в то время произносить публично этот город моего рождения было унизительным. В моём классе всегда было какое-то количество еврейских детей, но, насколько я помню, все они, в отличие от меня, были рождены в славном городе Ленинграде. В моих глазах все они были как бы «настоящими» ленинградцами, а я чувствовал себя ущербным даже и в этом, казалось бы, совершенно неважном вопросе. Конечно, если бы у меня в то время не было других, более существенных, комплексов неполноценности, то и этот не сыграл бы такой роли. Самое интересное, что ни брат Аркадий, ни сестра Нэля, этим «недостатком» не обладали, поскольку были рождены в Ленинграде, а мне не повезло, т. к. я ожидался к появлению на свет божий в середине лета.

Здесь уместно перепрыгнуть лет на 25 вперёд в мою уже американскую жизнь, где учились мои дети. В американской школе школьники, конечно, могут догадываться об успеваемости своих товарищей по классу, но не знают оценки друг друга, они никогда не озвучиваются вслух. Это же касается и информации о родителях. Нечто подобное происходит и на родительских собраниях: все учителя сидят за отдельными столами в большом спортивном зале, а родители по очереди подсаживаются к ним и узнают об успехах или неудачах своих детей один на один.

Вторая классная неловкость, которую я в эти моменты испытывал, была связана с родителями. Слава богу, что моя мама нигде не работала, иначе пришлось бы громогласно произносить её имя, Фира Абрамовна, что, конечно, меня очень смущало. В этом смысле с моим отцом, Борисом Григорьевичем, было значительно проще, но с его местом работы было куда как сложнее – сказать вслух, что он приёмщик утиля – я никак не мог. На самом деле этот факт ни для кого в школе не был секретом, т. к. его ларёк находился в одной трамвайной остановке от нашей школы, рядом с Дерябкиным рынком. На входной двери этого ларька 24 часа в сутки висела доска с Ф. И. О. приёмщика и его часами работы (напомню, что у моего отца и у меня одна и та же фамилия). Тем не менее произнести вслух эту унизительную информацию язык у меня не поворачивался. И если с местом своего рождения я ничего не мог придумать взамен, то место работы отца я стал называть ГлавВторСырьё, вообще не указывая его должность. Про себя я благодарил нашего классного руководителя в 9–10 классах, Марию Михайловну Куприянову, которая ограничивалась этой информацией и не пыталась узнать у меня должность отца в этой мудрёной конторе. Уверен, что она понимала моё смущение и не настаивала. Так было в школе.

Ну а что же всё это время происходило на семейном уровне? Здесь на мой детский взгляд, пожалуй, было даже хуже, чем в школе. Я понимаю, что это звучит кощунственно, но я дал обещание писать в этой книге правду, одну только правду и ничего кроме неё. Дело в том, что в нормальной семье любой ребёнок ожидает поддержки, если не от всех членов семьи, то, по крайней мере, от родителей. А вот с этим у меня всегда были проблемы. Заметьте – проблемы были у меня с родителями, но вовсе не у них со мной. Известно, что в семьях с несколькими детьми, как правило, больше всех любви достаётся самым младшим. В нашей семье всё как раз было наоборот. Этому факту есть несколько объяснений: 1) родители наши были малограмотны, книжек не читали совсем и потому им негде было получить информацию о том, как воспитывать детей; 2) трудная материальная жизнь, труднее, чем у большинства окружающих – ведь у нас работал один отец на пять человек; 3) стеснённые жилищные условия, комната 28 кв. м в коммуналке на тех же пять человек – а это скорее, как у всех в то время.

Выше я уже упоминал, что мы, трое детей в нашей семье, учились в трёх разных последовательных классах, т. е. когда Аркадий учился в 5-м классе, то Нэля в 4-м, а я в 3-м. Для Аркадия, как старшего, был куплен маленький письменный стол, который с большим трудом впихнули между единственным шкафом и окном. Стол имел три ящика, которые Аркадий сразу заполнил своими школьными принадлежностями. Когда я поднял свой голос и стал просить, чтобы мне выделили один ящик для моих школьных принадлежностей, от родителей последовал такой ответ:

– Он старший, он учится в 5-м классе, там учиться очень трудно и ему нужно много места для учебников, не то, что в твоём 3-м.

Когда через два года я опять поднял этот вопрос, ответ был тем же, только номера классов поменялись:

– Он старший, он учится в 7-м классе, там учиться очень трудно и ему нужно много места для учебников, не то, что в твоём 5-м.

И так было на протяжении всех школьных лет. Тоже касалось и выполнения домашних заданий за письменным столом – я имел право сидеть за ним только, когда Аркадия не было дома. Так что, мне почти всегда приходилось делать свои уроки за обеденным столом в центре комнаты. Таких несправедливостей по отношению ко мне было много, перечислять их здесь не имеет смысла. А однажды, когда он был не то в 8-м, не то в 9-м классе, Аркадий окончательно поставил обоих родителей «по струнке». Он и прежде неоднократно грозил им, что убежит из дома, если родители собирались сделать что-то не так, как он того хотел. И вот однажды этот день наступил – он действительно убежал из дома на ночь глядя. Мама «убивалась» не столько из-за самого факта его поступка, сколько из осознания того, что соседи слышали ругань в нашей комнате и грохот захлопнувшей двери квартиры за ним. А ведь это произошло в 12-м часу ночи! Она всё причитала:

– Что подумают соседи по дому? Мы же евреи? Какой стыд? Я же теперь не смогу смотреть им в глаза!

Когда кремлёвские куранты пробили полночь, отец пошёл его искать и нашёл в тёмном подвале нашего же дома, но по другой лестнице, где были дровяные сараи. Так благополучно закончилось это драматическое событие, а Аркадий показал родителям на что он способен и «кто есть кто» в этом доме. С тех пор родители даже не пытались ему перечить. Вина родителей в воспитании Аркадия несомненна – что воспитали, то и получили. Попутно они ещё нанесли и мне психологическую травму, которую я пронёс через всю свою жизнь. Кроме того, наши отношения с Аркадием даже в то время, когда волею судьбы мы жили в одной комнате, братскими назвать было невозможно, а позже так никогда таковыми и не стали, а с годами наши судьбы всё сильнее расходились и мы всё более становились чужими. Ниже я ещё не раз буду возвращаться к этой теме. Справедливости ради, надо отметить, что обиды на родителей за моё такое воспитание в зрелые годы я никогда не держал – они, говоря известной фразой премьер-министра России в 90-х годах прошлого века Виктора Черномырдина, «хотели, как лучше, а получилось, как всегда». К сожалению, родительскую любовь они понимали в очень узком её смысле: накормить, одеть и обуть. На большее они просто не были способны. Я думаю, что из-за трудностей борьбы за насущный хлеб из их сознания начисто исчезло понятие той родительской любви, которая так необходима каждому ребёнку.

А вот ещё один эпизод моих отношений с Аркадием того времени. В 9-м классе он записался в гребной клуб «Красное Знамя», который находился в одной остановке от нашего дома на Крестовском острове, и стал одним из гребцов лодки-восьмёрки. Непосвящённому читателю напомню, что этот вид спорта называется академическая гребля и был в те годы очень популярным в Ленинграде благодаря реке Неве. Я не могу вам передать, как я ему тогда завидовал! Сколько раз я просил его устроить меня хотя бы рулевым на эту восьмёрку, ведь на эту роль как раз предпочитали брать маленьких и субтильных мальчиков! А сколько раз я пытался увязаться за ним, когда он туда уходил! Он всегда убегал от меня, после чего я чувствовал себя в очередной раз преданным своим братом. У других старшие братья были, как старшие братья, а у меня… И ведь не такая уж большая разница в возрасте была между нами – чуть больше 3-х лет, а по школьным классам и того меньше – два года! Позже, уже в более позднем возрасте, я мысленно много раз анализировал его поведение по отношению ко мне и сумел найти только одно объяснение: Аркадий был и рослый, и красивый, и имел успех у девочек, и имя у него вполне приличное, а тут я – маленький, невзрачный, некрасивый, да ещё с библейским именем Исаак. Ему было банально стыдно со мной!

Я не помню, чтобы кто-то из родителей проверял наши домашние задания. Это от того, что у них этих знаний не было у самих. К слову сказать, дома они часто разговаривали на идиш, отчасти, когда хотели скрыть содержание разговора от нас, отчасти потому, что им так было легче общаться. Думаю, что теперь читателю понятнее, почему в нашем доме не были востребованы книги и ни у кого из детей не появлялась тяга к ним. Впрочем, и денег на них тоже не могло быть. В нашем доме была единственная книга за все мои школьные годы. Называлась она «Великая Отечественная Война Советского Союза». Она была огромного размера и весила, наверное, килограммов пять. Её обложка была сделана даже не из картона, а из фанеры. На первой же странице был портрет Сталина в размер книги, который был закрыт пергаментной бумагой для сохранности. Её никто никогда не читал, зато просматривали картинки, которых там было много. Как она к нам попала? Ответ напрашивается только один – из утильного ларька отца. Кто-то принёс её в качестве макулатуры, а он решил, что должна же быть в нашем доме хотя бы одна книга, тем более что она так хорошо издана. Тем не менее, отец всегда интересовался политикой, для чего все годы выписывал газету «Правда». И любил говорить с сарказмом:

– Если хотите знать правду – читайте газету «Правда».

Нас никто никогда не заставлял и, конечно, не завлекал читать книги, не относящиеся к школьной программе, впрочем, и те, которые требовались школьной программой, тоже. Т. е. в этом плане каждый был предоставлен сам себе. Даже я, который боготворил школу (только в смысле источника знаний, которые должны были мне помочь «выбиться в люди») и учился, что называется, для себя, а не для родителей, два летних месяца на даче не читал никаких книг. И это не считалось ненормальным, никто на это никак не реагировал. Я даже не удосужился прочитать «Войну и Мир» летом перед 9-м (а может 10-м?) классом, в котором изучали это произведение Л. Н. Толстого. Ничего удивительного, что в дни, когда мы проходили это произведение в школе, я не успевал прочитывать и половины из тех 50 страниц, которые задавались на дом каждый день. В эти дни я с ужасом сидел на уроке литературы в ожидании своей фамилии в моменты, когда учительница склонялась над классным журналом, выбирая следующую жертву.