Жизнь и творения Зигмунда Фрейда
Шрифт:
Когда Ранк рассказал Фрейду о своих теоретических идеях (но не о практических) летом 1922 года, первым комментарием Фрейда было: «Любой другой использовал бы такое открытие для достижения собственной независимости». Ференци он заметил следующее: «Я не знаю, правдивы ли здесь 66 или 33%, но, в любом случае, это сам важное достижение с момента открытия психоанализа».
Изменяющиеся реакции Фрейда на эту теорию Ранка открывают интересные стороны его личности. Его первоначальной реакцией на «Травму рождения» было недоверие к ней, и четыре месяца спустя после появления книги он сказал, что испытанный им шок — не растворится ли работа всей его жизни по этиологии неврозов в том значении, которое приписывается травме рождения, — еще не полностью прошел. Вскоре, однако, этот шок уступил место радости по поводу того, что Ранк сделал открытие фундаментальной важности, и его интерес обратился к проблеме того, как можно связать это открытие с предыдущей структурой психоанализа. Тем не менее с течением времени, когда на него, вероятно, оказала влияние критика, исходившая из Берли по поводу как раз тех опасений, которые он пытался замять, Фрейд стал все более более сомневаться в ценности работы Ранка. Такие колебания вместе с высказываем ми им время от времени противоречивыми замечаниями об этой теории, естественно, затрудняли возможность узнать, каково же было его действительное мнение.
Во время рождественских праздников 1923 года Захс находился в Вене, и Фрейд высказал ему три сомнения, которые он питал относительно теории Ранка. Захс написал об этих сомнениях Фрейда в Берлин, что усилило критическое отношение к данной работе Ранка, уже преобладавшее там. Затем Фрейд услышал от Эйтингона о так называемом «шторме» в Берлине, и почувствовал, что должен что-то сделать, чтобы успокоить этот «шторм». Поэтому он продиктовал следующее циркулярное письмо всем членам Комитета.
15 февраля 1923
Вена
Дорогие друзья,
Я слышал из различных источников, не без некоторого изумления, что недавние публикации Ференци и Ранка — я имею в виду их совместную работу и работу Ранка относительно травмы рождения — возбудили значительное неприятное и эмоциональное обсуждение. Один из наших друзей [166] умолял меня прояснить в нашем кругеэтот до сих пор не решенный вопрос, в котором он видит начало разногласия. Если я согласился на эту просьбу, то не потому, что хочу навязывать свое мнение. Лично я предпочел бы, насколько это возможно, оставаться в тени и позволить каждому из вас идти своим собственным путем.
Когда здесь недавно был Захс, я обменялся с ним некоторыми мыслями относительно травмы рождения; вероятно, возникло впечатление, что я ясно вижу aнтогонистическую наклонность этой публикации или что я абсолютно не согласен с содержанием. Я думал, однако, что сам факт принятия мною посвящения этой книги лишает основания такую мысль.
Истина этого вопроса такова: ни гармония среди нас, ни уважение, которое всегда оказывали мне, не должны ни для кого из вас служить препятствием в свободном применении вашей продуктивности. Я не рассчитываю, что вы будете работе с целью доставить мне удовольствие, но полагаю, что вы будете работать в любом направлении, соответствующем вашим наблюдениям и идеям. Полное согласие по в научным деталям и по всем новым темам абсолютно невозможно среди полудюжины мужчин с разными темпераментами, и даже нежелательно. Единственное условие для нашей плодотворной совместной работы заключается в том, чтобы ни один из не покидал общую платформу психоаналитических предпосылок. Здесь есть еще одно соображение, с которым вы должны быть знакомы и которое делает меня особенно неподходящим для роли деспотичного цензора, всегда стоящего на страже. Для меня нелегко сформировать свое мнение относительно несвойственных мне методов мышления, и мне, как правило, приходится ждать, пока я не найду некоторой связи этих методов мышления с моими извилистыми способами рассуждения. Так что, если бы вам хотелось ждать моего одобрения каждой вашей новой идеи, вам пришлось бы ждать очень долго.
Мое отношение к этим двум рассматриваемым книгам следующее. Совместную работу я ценю как исправление моей концепции о той роли, которую играет повторение или отреагирование в анализе. Я ранее относился к ним с опасением и имел обыкновение считать такие события… нежелательными неудачами. Ранк и Ференцы обратили мое внимание на тот факт, что отреагирований нельзя избежать и что их можно с большой выгодой использовать. По моему мнению, их описание имеет недостаток незаконченности, то есть они не дают никакого отчета о тех изменениях в технике, которыми они столь озабочены, а дают лишь намек на эти изменения. С таким отклонением от «классической техники», как называет ее Ференци в Вене, явно связано много опасностей, но это не означает, что их нельзя избежать. Постольку, поскольку дело касается вопроса техники и вопроса о том, не можем ли мы для практических целей делать свою работу другим способом, я нахожу этот эксперимент двух авторов абсолютно оправданным. Мы увидим, что из этого получится. В любом случае мы должны воздерживаться от осуждения с самого начала такого предприятия как еретического. Тем не менее нам не следует замалчивать определенные опасения. «Активная терапия» Ференци является опасным искушением для амбициозных начинающих, и едва ли есть какой-либо способ помешать им проводить такие эксперименты. Я также не стану скрывать еще одно свое впечатление или предубеждение. Во время своей недавней болезни я узнал, что требуется шесть недель, чтобы снова отросла остриженная борода. Прошло три месяца со времени моей последней операции, а я все еще страдаю от изменений в зарубцевавшейся ткани. Так что мне трудно поверить, что в течение чуть большего времени, четырех или пяти месяцев, можно проникнуть в самые глубокие пласты бессознательного и вызвать длительные изменения в психике. Естественно, однако, я склонюсь перед опытом. Лично я буду придерживаться «классического» анализа, так как, во-первых, я редко беру каких-либо пациентов, кроме своих учеников, для которых важно, чтобы они пережили как можно больше своих внутренних процессов — так как невозможно вести обучение анализу абсолютно тем же путем, что и в терапевтическом анализе, — и во-вторых, я придерживаюсь мнения, что нам еще приходится очень много исследовать и мы пока еще не можем, как это необходимо в сокращенном анализе, полагаться единственно на наши предпосылки.
Теперь о второй, и несравненно более интересной, книге — «Травма рождения» Ранка. Я без колебания скажу, что считаю эту книгу очень важной, что она дала много пищи моему уму и что я еще не пришел к определенному мнению на ее счет. Мы давно уже были знакомы с фантазиями, связанными с маткой, и осознавали их важность, но при том значении, которое придал им Ранк, они приобретают намного больший вес и в одно мгновение показывают биологическую подоплеку эдипова комплекса. Повторяю то же самое своими словами: некий инстинкт, который стремится восстановить предшествующее положение, должен быть связан с травмой рождения. Это можно назвать инстинктивной потребностью счастья, осознавая в данном случае, что понятие «счастье» в основном используется в эротическом смысле. Ранк идет теперь дальше, чем психопатология, и показывает, как мужчины изменяют внешний мир в угоду этому инстинкту, в то время как невротики непосредственно сталкиваются с этим затруднением из-за резкой ограниченности фантазий возвращения в чрево матери. Если добавить к этой концепции Ранка одну из концепций Ференцы о том, что о человеке можно получить представление по его гениталиям, тогда мы впервые устанавливаем происхождение обычного полового влечения, которое согласуется с нашей концепцией мира.
Далее идет то место, где я нахожу начало трудностей. Препятствия, которые возбуждают страх, барьеры против инцеста противопоставляются фантастическому возвращению в матку: теперь, откуда происходят эти барьеры? Их представителями, несомненно, являются отец, реальность, власти, которые не разрешают инцест. Почему ими был воздвигнут барьер против инцеста? Мое объяснение было историческим и социальным, филогенетическим. Я установил происхождение барьера против инцеста из истории первобытной человеческой орды и поэтому видел в реально существующем отце подлинное препятствие, которое заново выстраивает барьер против инцеста. Здесь Ранк со мной расходится. Он отказывается рассматривать филогенез и считает страх, противостоящий инцесту, простым повторением страха рождения, так что невротическое вытеснение врожденно определяется процессом рождения. Справедливо, что этот страх рождения переносится на отца, но, согласно Ранку, отец является только предлогом для такого переноса. По существу, предполагается, что это отношение к матке или женским гениталиям является амбивалентным с самого начала. Здесь заключено противоречие. Для меня трудно выносить по этому вопросу свое суждение. Я также не вижу, как нам в этом может помочь опыт, так как в анализе мы всегда наталкиваемся на отца как на представителя запрета на инцест. Но, естественно, это не является аргументом. На данное время я должен оставить этот вопрос открытым. В качестве контраргумента я могу также указать на то, что не в природе инстинкта быть запрещенным по ассоциации, а здесь на инстинкт возвращения к матери накладывается запрет посредством ассоциации этого инстинкта со страхом рождения. В действительности, каждый инстинкт в своем побуждении восстановить предыдущее состояние предполагает некую травму как причину изменения, и, таким образом, не может быть каких-либо инстинктов, сопровождаемых страхом. Естественно, относительно всего этого намного больше можно сказать в деталях, и я надеюсь, что те мысли, которые высказал Ранк, станут темой многих плодотворных обсуждений. Нам приходится здесь иметь дело не с восстанием, революцией или противоречием нашим проверенным знаниям, а с интересным дополнением, ценность которого следует признать нам и другим аналитикам.
Когда я добавил, что для меня неясно, как преждевременная интерпретация переноса как привязанности к своей матери может способствовать сокращению анализа, я нарисовал вам правдивую картину своего отношения к этим двум рассматриваемым работам. Я высоко их ценю, хотя принимаю их лишь частично, имею свои сомнения и опасения относительно различных частей их содержания, ожидаю прояснения от дальнейшего обдумывания и опыта и советую всем аналитикам воздерживаться от слишком скорого суждения, а больше всего от отрицательного суждения о вопросах, поднятых этими книгами.
Извините мою непоследовательность. Возможно, она удержит вас в дальнейшем от побуждения меня выражать мнения по тем вопросам, о которых вы можете судить ничуть не хуже.
Фрейд.
166
* Эйтингон
Это, возможно, сверхтерпимое письмо не смогло уменьшить опасений Абрахама. Он не хотел отвечать «письмом по кругу», чтобы не разозлить Ранка и Ференци, и поэтому написал Фрейду личное письмо, говоря, что он видит признаки гибельного развития, которые затрагивают жизненно важные вопросы психоанализа. Фрейд попросил его точно определить эту надвигающуюся опасность, ибо он лично не видит ничего подобного. Ободренный этим успехом, то есть тем, что Фрейд готов выслушать критику даже своих ближайших друзей, Абрахам без обиняков сказал, что в этих двух рассматриваемых книгах он видит признаки научной регрессии, которые очень сходны с теми взглядами, которые были у Юнга двенадцать лет назад. Единственная надежда заключается в откровенном обсуждении этих книг членами Комитета в начале следующего конгресса (в апреле).
Закс более дружелюбно, чем Абрахам, отнесся к нововведению Ранка, но указал на пагубную необоснованность в изложении Ранком своих мыслей: «Травма рождения может быть доказана с помощью этнологического материала и с помощью психологии религии в такой же малой степени, как и эдипов комплекс. Толкование сновидений и теория неврозов являются теми исходными предпосылками, без которых тотем и табу будут невозможны. Без такой основы все изложение остается не доказательством, а аналогией».
Фрейд был немного обижен, что Абрахам мог даже на короткое время сомневаться в его желании выслушать резкую критику, и признал, что возможности тех опасностей, о которых сказал Абрахам, также не прошли мимо его поля зрения. Однако Фрейд утверждал, что Ранк и Ференци фундаментально отличаются от Юнга и что в работе ими двигало не что иное, как желание открыть нечто новое. Следовательно, единственная опасность, которая им угрожает, — это совершение ошибки.
…чего трудно избежать в научной работе. Давайте рассмотрим самый крайний случай, будто Ференци и Ранк высказали прямое утверждение, что мы были не правы, остановившись на эдиповом комплексе. Настоящее решение следует искать в травме рождения, и любой, кто не преодолел эту травму, потерпит неудачу в эдиповой ситуации. Тогда вместо нашей фактически существующей этиологии неврозов мы будем иметь этиологию, обусловленную физиологическими случайностями, так как невротиками станут либо дети, которые особенно сильно пострадали от травмы рождения, либо те, кто принес с собой в мир организацию, особенно чувствительную к травме. Далее, на основе этой теории некоторые аналитики введут определенные изменения в технику. Какое дальнейшее зло получится в результате этого? Можно с абсолютным спокойствием оставаться на своей платформе и проводить свою линию, и после нескольких лет работы станет очевидно, переоценили ли одни из нас эту ценную находку или она была недооценена другими. Так представляется мне этот вопрос. Естественно, я не могу заранее опровергнуть те мысли и аргументы, которые Вы намереваетесь выдвинуть, и по этой причине целиком высказываюсь в пользу предлагаемого Вами обсуждения.
Эти два письма Фрейда — к которым можно добавить много других — сами по себе составляют убедительное опровержение легенды, которую выдумали на его счет некоторые писатели: что он был не расположен позволять кому-либо из своих приверженцев иметь мысли, отличающиеся от его собственных.
Фрейд явно не принимал во внимание реакции этих двух авторов. Два дня спустя после своего письма Абрахаму он, не очень благоразумно, сказал Ранку о подозрениях Абрахама и его аналогии с Юнгом, и Ранк, естественно, передал эти сведения Ференци. Трудно сказать, кто из них больше рассердился. Ференци написал письмо, в котором поносил «безграничное честолюбие и зависть», которые скрываются под «маской вежливости» Абрахама, и заявил, что этим поступком Абрахам решил участь Комитета и что он поплатится за это своим правом быть избранным президентом Международного объединения, что, как было условлено, должно произойти на приближающемся конгрессе. Дело было сделано, надвигалась беда.
Фрейд был сверхоптимистичным в своем предположении, что мы вчетвером, Абрахам, Ференци, Ранк и я, без труда сможем выяснить все вопросы в спокойной обстановке, и он определенно был крайне шокирован той суматохой, которую непроизвольно вызвал. Он поспешил заверить Ференци в своей абсолютной уверенности в лояльности его и Ранка. Однако Фрейд не мог скрыть своего горя по поводу того, что случилось.
Я не сомневаюсь в том, что остальные члены бывшего Комитета испытывают по отношению ко мне внимательность и благие намерения, и, однако, дела приняли такой оборот, что меня покидают в беде как раз тогда, когда я стал инвалидом, силы мои уменьшаются для работы, разум ослабевает и отворачивается от любой растущей ноши и более не чувствует себя годным на какую-либо гнетущую заботу. Я не пытаюсь тронуть Вас этой жалобой для того, чтобы был предпринят какой-либо шаг к восстановлению распавшегося Комитета. Я знаю, что прошло, то прошло, что потеряно, то потеряно [167] . Я пережил Комитет, который должен был стать моим преемником. Возможно, я переживу Международное объединение. Остается надеяться, что психоанализ переживет меня. Но все это делает конец жизни очень печальным.
167
* Hin ist hin, verloren ist verloren. Бюргер Г. «Ленора».
В этом настроении сдерживаемого отчаяния Фрейд восстал даже против преданного Абрахама, которого он обвинял теперь во всех бедах. Он написал тяжелое и абсолютно недружественное письмо Абрахаму, в котором писал: «Какой бы оправданной ни могла быть Ваша реакция на Ференци и Ранка, Ваше поведение явно было недружелюбным. И именно оно сделало абсолютно ясным, что Комитет более не существует, так как нет того отношения, которое создает комитет из группы людей. По моему мнению, теперь от Вас зависит остановить любой дальнейший распад, и я надеюсь, что в этом Вам поможет Эйтингон». Фрейд в редких случаях мог быть явно несправедлив, и это один из подобных случаев. Его довольно иррациональное порицание Абрахама упорно продолжалось, ибо такие отношения были свойственны Фрейду. Но, упоминая о предполагаемом плохом поведении Абрахама (и, возможно, также моем), он заключил: «Чуть большая или меньшая несправедливость, когда позволяешь страстям побуждать себя, не является причиной для осуждения людей, которые во всех других отношениях дороги».
Абрахам не смирился с такими обвинениями. В своем дружелюбном и мужественном письме он оспаривал эти обвинения и достаточно смело приписал такое изменение отношения Фрейда — вполне корректно — его негодованию на то, что ему сказали горькую правду.
Грипп сделал для Фрейда невозможным посетить Зальцбургский конгресс, проводимый во время пасхальных праздников в 1924 году. Ференци и Ранк наотрез отказались от участия в каком-либо обсуждении их работы, так что встреча Комитета, которая была назначена за день до начала конгресса, не состоялась. Действительно, за десять дней до этого Ранк разослал нам «письмо по кругу», в котором объявлял о роспуске Комитета, решении, с которым Ференци гневно, а Фрейд печально согласились.
Однако ни неутомимый Абрахам, ни я не соглашались оставить дела в таком состоянии. Вместе мы пытались удержать Ференци от дальнейших ошибок, и, воспользовавшись первой представившейся возможностью, Абрахам совершенно откровенно сказал Ференци, что тот пошел по тропе, которая уведет его в сторону от психоанализа. Он говорил настолько искренне и беспристрастно, что Ференци мог отвечать только улыбкой и протестами типа: «Не может быть, чтобы Вы действительно так считали». Спокойная и все более дружеская беседа продолжилась. Вскоре к нам присоединился Захс, и гармония в значительной степени была восстановлена.
Ранк, однако, оказался абсолютно неприступным и покинул конгресс на второй день его работы ради поездки в Америку. Позднее он сказал Фрейду, что спешно покинул конгресс до делового собрания, так как не мог оказаться свидетелем того, как Абрахама выбирают президентом. Опасения Фрейда относительно резкого разрыва на конгрессе оказались необоснованными. На симпозиуме, во время которого должна была упоминаться тема травмы рождения, все три берлинских аналитика, проводившие обсуждение, говорили сдержанно и объективно.