Чтение онлайн

Евреи в этом периоде заняли у греков и римлян, в отношении обедов, систему триклиний [480] , причем главным местом считалась середина центрального места для возлежания. Замечая, что между гостями выходили споры о местничестве [481] , Спаситель предложил более мудрое и лучшее правило общественной вежливости, которое заключалось в глубочайшем духовном смирении. Потому что, как в земном обществе надутый, требовательный и высокомерный человек должен приготовиться к множеству грубых столкновений и нередко бывает вынужден уступать место скромной заслуге, — так и в царстве Божием всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится. Гордость, исключительность, самохвальство не имеют места в небесном царстве. Смирение предоставляет единственное средство, которым оно добывается.

Затем Иисус преподал поучение [482] , относящееся прямо к слабой стороне характера хозяина. Не роскошь, чванство и угощение с надеждой, что оно будет оплачено тем же, составляют истинные принципы гостеприимства: лучшая награда ожидает милосердие, оказанное бедному, нежели льстивое угощение друзьям и богачам. При приеме друзей я близких нельзя забывать беспомощных и обиженных [483] . Благодеяние из выгоды есть не что иное, как себялюбие, закрытое маской приличия. Может быть, ты получил бы высшее благословение, если бы пригласил остаться человека, одержимого водяной болезнью или если бы все это множество бедных зрителей было в числе твоих гостей.

Вдруг в середине речи Спасителя [484] один из гостей, — вероятно считая Его слова жесткими и неуместными, — вставил свое замечание, которое, при таких обстоятельствах, походило на выдохнувшееся пустословие, с целью рассеять тяжелые впечатления [485] . Вместо того чтобы воспользоваться божественным уроком, он, по-видимому, остался бы вполне довольным, если б этот предмет отложен был на будущее время, как будто ему в совершенстве известно было блаженство вкушения хлеба в царствии Пожнем, тогда как имел о нем самое жалкое и чувственное понятие. Но и это пустое замечание Спаситель умел обратить в новый удобный случай для превосходного поучения, — для доказательства, что «вкушение хлеба в царстве небесном» зависит не только от веры в несомненность его существования, но и от силы желания принять приглашение. Один царь, — сказал Он, — послал множество приглашении на большое пиршество. Но, когда наступило время торжества, все гости отказались. Одному понадобилось заняться хозяйством по имению и осмотреть новое приобретение. Другой затянулся в продажи и покупки, так что не находил свободного времени для явки на пир. Третий начал тяжбу за собственность и о приходе его не могло быть слова. Тогда, разгневавшись на непочтительных и изменивших ему гостей, — царь приказал своим рабам идти по улицам и переулкам, сзывать бедных, немых, хромых и слепых. Когда это было исполнено и все ещё оставались места, тогда послал он рабов по дорогам и проселкам, чтобы убеждали зайти к нему бездомных путников. Применение притчи к настоящим обстоятельствам было незатруднительно. Преданные миру сердца, — поглощенные или заботами о хозяйстве, или собиранием богатств, или спором за жизненные удобства, — равнодушны к истинному пиршеству в царстве небесном Язычники и парии, свободные женщины и мытари, странники на больших дорогах и нищие в городах скорее соберутся туда в большом количестве, нежели книжники с их надутой ученостью или фарисеи с их широкими филактериями. Ибо скалываю вам, что никто из тех званных не вкусит Моего ужина. Таково было Его учение, на которое Он часто ссылался. Иное дело быть приглашенным, иное дело принять приглашение. Ибо много званных, но мало избранных.

Подобные этим проповеди сходили с уст Спасителя в течение всего периода Его учения. Только что рассказанная нами притча, в ее отдаленном и более обширном значении, была укором фарисеям не только за их упорную исключительность, но и за привязанность их ко всему мирскому и за их жадность.

При другом случае [486] , Христос, поучая учеников, для доказательства, как велики должны быть заботливость, вера, сообразительность и мудрость, чтобы, — распоряжаясь земными делами, выгодами и имуществом, — не потерять при этом прав на наследство в богатствах небесных, рассказал им притчу о неправедном управителе. После глупого и недостойного толкования Юлиана, что будто бы тут поощряется и повелевается обман, притча эта ставила в тупик многих комментаторов. Но что может быть яснее простых из нее выводов? Управляющий, будучи дурным слугой своему господину, высказывает прилежание, твердую решимость и очевидное благоразумие в своих нечестивых планах, для того чтобы избавиться от последствия прошлого: следовательно, будьте верными управителями и приложите то же самое прилежание, решимость и благоразумие к подчинению себе настоящего и временного для отыскивания вечного и будущего. Как управляющий сделал себе друзей из арендаторов, которые, когда ему господин отказал от места, приняли его к себе в дом, точно так же и вы употребляйте ваше богатство (т. е. время, случай, знание) на добрые дела вашим братьям — людям. При расставанье вашем с землей в скудости и наготе от добрых дел эти братья могут наделить вас сокровищами нетленными. Таков, по-видимому, смысл девятого стиха, который составляет все затруднение. Невозможно быть вместе духовным и чувственным; нельзя быть рабом двух господ, служить Богу и маммоне: таково последнее слово Его речи. Примером предусмотрительности в столь близком к ним преступном проворстве Он побуждает их быть предусмотрительными в духовной мудрости.

Хотя проповедь Иисуса была обращена прямо к апостолам, но при этом были и слышали се некоторые из фарисеев. Чрезвычайно характеристично то, что это учение возбудило в них непритворный смех [487] . Они стали открыто и дерзко выражать Ему свое презрение. А почему? Потому что они были фарисеи и закваской их были деньги. Разве они в собственных своих личностях не разрешили удачно задачу: угодить тому и другому миру? Разве кто-нибудь может сомневаться в их будущем спасении, в достоверности того, что им предоставлены будут «главные седалища», лучшие и видные места в будущем мире? Разве они не живые свидетели несостоятельности того учения, что любовь к Богу не совместима с любовью к деньгам?

Ответ Иисуса высказан у евангелиста Луки очень сжато, но заключает тот смысл, что иное дело пользоваться славой доброго человека, иное дело быть чистым сердцем. В новое царство, путь для которого приготовлен Иоанном, усиливаются войти меньшие мира сего и будут приняты прежде фарисеев, которые отвергли Евангелие, хотя оно не было нарушением закона, а высочайшим его исполнением. Смысл последующего стиха, который как будто не имеет соотношения с предыдущими рассуждениями, таков, что они не остались верными закону, из которого не должна пропасть ни одна черта, потому что позволили себе нарушение самых ясных его положений. В этом отдельном замечании Он как будто бы намекал на их отношение к Ироду Антипе, которого они уважали, которому льстили и которому ни один из них не решился высказать смело упрека, как Иоанн Креститель, хотя, согласно определительных постановлений уважаемого ими, по их словам, закона, развод Антипы с дочерью Ареты был преступлением, а брак с Йродиадой — двойным прелюбодеянием и тяжким грехом. Но для того чтобы выяснить только что высказанную истину, Он предложил им притчу о богаче и бедняке. Случайность ли это или намерение, но во всяком случае любопытно, что богач выставлен в притче без имени, а бедняк назван Лазарем (имя, производное от Ло, по халдейски Ла, — езер, в переводе: «нет помощи», или от Ели — езерь, «Бог моя помощь») — как бы в удостоверение, что имена, громкие на земле, забываются, а имена, забытые на земле, написаны на небесах. Подобно всем прочим, эта притча Спасителя полна значения и применима ко многим случаям. Она поставляет на вид, что мнения другого высшего мира очень нередко не сходятся с оценками, которые дают людям на земле; что Бог нелицеприятен; что сердце должно избрать или то, что называется добром в настоящей жизни, или то, чему не сочувствуют внешние ее проявления. Эпилог притчи содержал в себе торжественное поучение, что средства благодати, которые милосердие Божие предоставляет всякой живой душе, полны света и свободы; что, в случае пренебрежения к этим средствам, не будет совершено никакого чуда для ее спасения, если она погрязнет в мирские интересы; что если Моисея и пророков не послушают, то если бы кто из мертвых воскрес, не поверят. Мы должны почерпать спасение в вере, а не в явлении призраков.

Постоянное указание на жизнь, как на время искушения, а на Страшный Суд, как на время, когда одним словом придите или отойдите, высказанным Судьей, решатся единожды навсегда все пререкания и вопросы, само собой разумеется направляло мысли многих слушателей к этим важным предметам. Но в нашем сердце существует сильное и постоянное стремление относить подобные вопросы к обстоятельствам жизни других, а не к своим собственным, обращать их в вопросы скорее рассчитанного любопытства, нежели практической необходимости. Подобные стремления, которые лишают нравственное учение всей его полезности и обращают предостережение в извинение, очень нередко были останавливаемы и разбиваемы Иисусом. Случай, совершившийся в течение трех дней, в которые Он проходил по городам и селениям, уча и направляя путь к Иерусалиму, подал повод высказаться об этом предмете гораздо яснее [488] . Он говорил, конечно не в первый раз, о малых зачатках и огромном разрастании царства небесного, как в единственной душе, так и е целом мире. Вдруг один из слушателей из неразумного, хотя не неестественного любопытства, спросил Его: Господи! неужели мало спасающихся? Подсказан ли был этот вопрос уверенным самодовольством или отчаянием скорби, нам неизвестно; но во всяком случае ответ Спасителя заключал в себе неодобрение такого испытания и установление других взглядов на подобные вопросы. «Несколько» или «много» — понятие относительные. Не тратьте драгоценных случаев в жизни на пустые возгласы, а домогайтесь. Тесны ворота и никто не войдет без упорных усилий. Старайтесь быть такими, какие входят туда, потому что своеобычные, неправильные усилия многих будут напрасны, потому что придет день, когда будут стучать в дверь, но уже будет поздно, чтобы войти в нее; потому что там не будет допущено никакой пристрастной просьбы, не будет поставлено ни во что старое знакомство; потому что некоторые из представляющих себе в своей духовной гордости, что они глубоко познали Бога, услышат роковой отказ: не знаю вас, откуда вы! Войдут туда многие из разных стран света, а ты, сын Авраамов, можешь быть исключен из числа допущенных. И вот, странно для тебя, но правдиво это слово, есть последние, которые будут первыми, и есть первые, которые будут последними.

Таким образом, немысленный перерыв Его речи и злостный вывод из нее, бестолковый вопрос, грустный и вместе счастливый случай, предоставили Иисусу, вовремя Его путешествия, возможность высказать слушателям, а через них и лгему миру, поучение о предметах, способных водворить мир душевный. Таким же образом поступил Он, когда один законник встал и, искушая Его, высказал, не для научения, а для спора и опровержения, очень важный вопрос: Учитель! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? [489] Видя насквозь злые побуждения этого вопроса, Иисус отвечал тоже вопросом: какой ответ на этот вопрос даст закон, изучение и изъяснение которого составляет предмет человеческой жизни? Когда законник перечислил, как следует, все то, что было лучшего в учении современного народа, Иисус, подтверждая его ответ, сказал: так поступай и будешь жить. Но желая нечто прибавить и стараясь поддержать справедливость своего вопроса, который был предложен даже с его точки зрения совершенно некстати и, как он сам хорошо знал, с неблагодарным намерением, законник придумал прикрыть свое отступление новым вопросом: а кто мой ближний? Зная недалекость и фальшивость понимания законника относительно этого предмета, Иисус, вместо того, чтобы добиваться от него ответа, отвечал сам превосходной притчей. Один человек, сказал Он, проходя скалистым ущельем, ведущим из Иерусалима в Иерихонь, попал в руки разбойников, беспрестанные нападения которых дали этому проходу зловещее имя «кровавого пути». Они, согласно всегдашнего их обычая, обобрали, раздели и оставили путешественника на дороге полумертвым и истекающим кровью. Возвращавшийся в свой город священник, проходя мимо, поглядел на раненого и перешел на другую сторону дороги. За ним левит, взглянув на страдальца с холодным равнодушием, поступил точно так же, как первый. Но проходивший той же дорогой самарянин, на которого потерпевший прохожий посмотрел бы с трепетным чувством национального презрения и с мыслью, что сам вид его есть уже осквернение, — добрый самарянин, образец этого божественного Проводника, отвергаемого и презираемого людьми, но снисшедшего для излечения кровавых язв человечества, не поддававшихся действию ни обрядового, ни нравственного закона, — подошел к прохожему, сжалился над ним, помог ему сесть на своего осла, пошел возле него пешком в жестокой жаре, по опасной дороге. Он не хотел оставить его, пока не предоставил полной безопасности и не предупредил великодушно его нужды. Кто же из этих трех, спросил Иисус законника, был ближний человеку, попавшемуся в руки грабителей? Законнику не хотелось показаться тупоумным, отнекиваясь незнанием, но и недостало чистосердечия выговорить «самарянин», из опасения быть, наравне с самарянами и язычниками, исключенным из ближних за произнесение этого слова. Поэтому он употребил жалкий перифраз: оказавший ему милость. Тогда Иисус сказал ему: иди, и ты поступай также. Я друг мытарям и грешникам, бери пример с самарянина.

Однако же нельзя предполагать, чтобы все два месяца путешествия были проведены Иисусом Христом в этих тягостных поучениях, которые, будучи возвышенными по содержанию, вытекали из заблуждений и противоречий, встреченных им на пути, и заимствовали от них свою наружную форму. В течение этого времени были и события, исполнившие душу Его чистейшей радости.

Главнейшие из них было возвращение с проповеди семидесяти апостолов [490] . Мы не можем предположить, чтобы они сошлись все вдруг в полном составе, но, вероятно, приходили дать отчет о своих успехах за другими, попарно, по мере того как Иисус приближался к разным городам и селениям. Успех был таков, что наполнил их простые сердца удивлением и восторгом. Господи, восклицали они, и бесы повинуются нам о имени Твоем. Хотя Он не давал им специально поручения исцелять беснующихся; хотя из одного ясного примера видно, что даже верховные апостолы терпели в этом неудачу; но им предоставляло эту власть одно только имя их Учителя.

Входя в их радость, Иисус сдерживал однако же их излишний восторг, стараясь дать их мыслям более высокое и святое направление. Он дал им почувствовать, что добро всегда могущественнее зла и что победа над сатаной, окончившаяся его низвержением с небес в виде молнии, одержана и должна продолжаться вовеки. Он дал им власть и победу над всеми злыми влияниями, и Его обещание представляет достаточное ручательство за то, что они будут защищены от всякого вреда. Они могут идти на львов и змей и будут попирать их ногами [491] . Так как Он возлюбил их, то Он же и избавит, и превознесет их, потому что они признали имя Его. Но теперь у них есть предмет для радости более сильной, действительной и истинной, хотя менее опасной и личной, а потому менее бросающейся в глаза: это то, что их имена написаны и не будут вычеркнуты в книге жизни на небесах.

При виде этой простой веры и безграничной надежды учеников, Иисус возрадовался духом о том, что хотя был презрен и отвергнут у книжников и фарисеев, но остался в любви и уважении у мытарей и грешников. Бедняк, для которого Он проповедовал Евангелие, — слепой, которому Он открыл глаза, — сухой, которого Он исцелил, — потерянный, которого найти и спасти было Его назначением, — все они будут обязаны сердечною, горячею благодарностью доброму пастырю и великому врачу [492] . Он уже дважды упрекал фарисеев за их презрение к этим личностям: в первый раз в доме Симона фарисея [493] , во второй за столом у св. Матфея [494] , и теперь повторял в третий раз. Фарисеи могли, по обычаю, роптать за это, — но что до того за дело счастливым слушателям? Трудящемуся и тяжко обремененному Он преподавал во всех возможных видах надежду, благословение и одобрение. Притчею о докучливой вдове [495] , Он поучал вере и указал, чего может ожидать неотступная, настойчивая молитва. Притчею о надменном, почтенном с виду, постящемся, раздающем милостыню, самодовольном фарисее [496] , который приходил в храм, чтобы похвалиться перед Богом, и ушел менее оправданным, чем бедный мытарь, который, стоя там с опущенными вниз взорами, бил себя в грудь и мог только повторять вопль о помиловании, Он объяснил им, что для Бога истинное раскаяние приятнее, чем наружное поклонение, что смиренное сердце и сокрушенный дух будет для Него всегда лучшими жертвами, которые Он не презрит. Но это не все. Иисус дал им заметить, что они дороги Богу, что они хотя и блудные дети, но все-таки дети. Поэтому к притчам о потерянной овце и потерянной драхме Он прибавил притчу о расточительном сыне.