Чтение онлайн

«Вы, кажется, одна из Буколонов! – радостно воскликнул он, сильно меня удивив. – Я рос по соседству, на улице Дюгомье, и хорошо знал вашего брата Огюста».

Огюст был старше на двадцать пять лет, и мы почти не общались из-за разницы в возрасте. Семья очень гордилась им как первым агреже [78] родной страны в области филологии. Ко всеобщему сожалению, Огюст не имел никаких политических амбиций и провел всю жизнь в швейцарском Аньере, в загородном доме и полной безвестности. Сравнение с братом – о ужас! – означает, что меня разгадали! Если не поостерегусь, Великие негры снова меня сцапают.

– Ваш муж в Париже? – продолжил расспросы хозяин дома.

Я ответила уклончиво – ничего другого не оставалось! – сказав, что он заканчивает учебу.

– В какой области?

– Он хочет стать артистом и занимается в консерватории на улице Бланш.

По выражению лица собеседника я ясно поняла, как мало он ценит подобное призвание. Весь следующий час профессор читал вслух политическое эссе – неизвестно чье и о чем.

С того дня я старательно избегала встреч с левыми педантами, приняв решение не иметь никаких связей с гваделупской диаспорой, но однажды все-таки сделала исключение. Одна из двух сестер мадам Бачили – изысканная красавица Иоланда – вела историю в лицее Донка и была главой Ассоциации преподавателей истории Гвинеи. Мы стали очень близки – несмотря на все ее регалии. Как многие соотечественники, мы жили в рыбацком квартале Бульбине, в двух одиннадцатиэтажных, анахронично современных башнях, стоявших лицом к морю. Лифт никогда не работал, поэтому Иоланда останавливалась на моем втором этаже, прежде чем продолжить восхождение на свой верхний. Она жила с Луи, настоящим бенинским принцем, прямым потомком короля Беханзина [79] , великого борца с французской колонизацией. Он долго был в изгнании на Мартинике, в городе Фор-де-Франс, а умер в Алжире, в Блиде. После смерти в 1906 году останки Беханзина были перезахоронены в Абомее в Бенине. У Луи была настоящая музейная коллекция предметов, принадлежавших его предку: трубка, табакерка, маникюрные ножницы и – главное – масса фотографий старого суверена. Его умное решительное лицо навевало мечты. Годы спустя я все еще помнила о нем, когда писала роман «Последние волхвы» и представляла себе жизнь в изгнании и насмешки обывателей: «Африканский король? Что это за птица?»

Я представляла, как ужасали его наши грозы и свирепые циклоны, которых он не знал на родине. Мне захотелось «приписать» ему антильское потомство в лице Сперо и сделать владельцем газеты.

Луи Беханзин, человек на редкость умный, тоже преподавал историю в лицее Донка. Он пользовался доверием Секу Туре и был автором реформы образования – колоссального и, увы, незавершенного труда. Я искренне восхищалась Иоландой и питала к ней дружеские чувства, хотя никогда в этом не признавалась. Она говорила мне правду в глаза и часто отчитывала, не стесняясь в выражениях: «Как можно вести такую растительную жизнь при вашем-то уме?»

Не уверена, что была действительно умна.

Никто не подозревал, что я часто хотела умереть, настолько была несчастна. Иоланда и Луи считали причиной моей депрессии разлуку с мужем. Конде вернулся в Париж, чтобы закончить консерваторию. Новость о моей беременности он принял как истинный фаталист. «На этот раз родится мальчик! – заверил он меня, как будто это могло подсластить пилюлю. – И мы назовем его Александром».

– Александром? – изумилась я, вспомнив его негодование по поводу «западности» (!) имени Сильви-Анна, выбранного мной для дочери. – Разве можно назвать Александром ребенка из народа малинке?

– Плевать! – ухмыльнулся он. – Это имя завоевателя, и мой сын будет завоевателем!

Общий сын у нас так и не появился, а вот вторая супруга родила Конде двух или трех мальчиков.

Когда Эдди написала, что Конде завел любовницу, мартиникскую актрису, меня это совсем не задело. Я думала только о Жаке, приходя в отчаяние из-за абсурдности своего поступка и не понимая, зачем бросила его.

Перед началом учебного года в коллеже Бельвю мадам Бачили собрала сотрудников в учительской. Все были «экспатриантами»: много французских коммунистов, политические беженцы с африканских территорий, находящихся южнее Сахары, из Магриба, двое мальгашей с Мадагаскара. Мы пили эрзац-кофе, грызли сухой крекер, а она объясняла, что наши ученицы происходят из семей, где девочкам никогда не давали среднего образования. Их матери иногда заканчивали один или два класса начальной школы и умели разве что написать свою фамилию. Им было неуютно на школьной скамье, они предпочитали возиться на кухне или торговать барахлом на рынке, поэтому преподавателям следовало прилагать вдвое больше усилий, чтобы внушить ученицам интерес к учебе.

Я была в таком состоянии, что пропустила наставление мимо ушей. Впоследствии я уделяла молодым много внимания, но тогда находила своих учениц вялыми и глупыми и совсем ими не интересовалась. Мои занятия очень скоро превратились в скучную «обязаловку», я учила девочек орфографии, грамматике и правильным оборотам речи, а иногда читала и объясняла отрывки из произведений, рекомендованных таинственными «комитетами образования и культуры». Выбор основывался не на литературной ценности текстов, а на их социологическом аспекте. К моему удивлению, во все «пересмотренные» учебники была помещена «Молитва маленького негритенка» гваделупского поэта Ги Тирольена. Дома я ничего не читала, потому что буквы плясали у меня перед глазами, не слушала радио – я возненавидела нескончаемые вопли гриотов. Медленно и незаметно в душе зарождалась ненависть к этой стране. Я с нетерпением ждала ночи, чтобы во снах воссоединиться с Жаком.

На плаву меня держали только мои чудесные дети Дени и Сильви. Они без конца целовали печальное мамочкино лицо (именно тогда я разучилась улыбаться), а мне становилось все хуже.

С террасы квартиры в Бульбине я каждый день наблюдала удивительное зрелище. В 17:30 президент Секу Туре – прекрасный, как солнце, в пышных белых бубу, с непокрытой головой – катил вдоль моря в своем кабриолете «Мерседес 280SL». Рыбаки бросали сети на песок и приветствовали его, столпившись на обочинах дороги. Не думаю, что кого-нибудь, кроме меня, больно ранил контраст между всемогущим человеком и горемыками в лохмотьях, подданными, аплодировавшими своему кумиру.

– Какой отрадный пример демократизма! – перебивая друг друга, повторяли Иоланда и Эдди.

– У него нет телохранителей! – подпевал Секу Каба.

Общеизвестно, что Гвинея была единственной франкофонной страной Африки, с гордостью провозгласившей строительство социализма. Обеспеченные граждане пересели из французских машин в «Шкоды» и «Волги», везунчики летали в отпуск на «Ил-18» и «Ту-114». Частную торговлю упразднили, в каждом квартале открыли по государственному магазину, где следовало отовариваться, хотя ассортимент там был скудный, и выживали мы только за счет бартера, строжайше запрещенного под флагом борьбы с «черным рынком». Тех, кто попадался на таких сделках, наказывали, и все очень боялись разного рода инспекторов. Методом проб и ошибок я научилась не брать чешское концентрированное молоко, вызывавшее у детей кровавый понос (я едва не потеряла Сильви, напоив ее этой отравой!), и русский сахар, не растворявшийся даже в кипятке. Сыр, мука и жиры стали практически недоступны. Я часто рассказывала, как придумала в 1976 году название для моего первого романа, во многом вдохновленного жизнью в Гвинее, – «Херемахонон», что в переводе с языка малинке означает: «Жди счастья». Так окрестили магазин в квартале Бульбине, который вечно пустовал, а продавщицы начинали ответ на любой вопрос со слова «завтра», ставшего синонимом вечной мечты.

«Завтра будет масло!»

«Завтра будет томатная паста!»

«Завтра будут сардины!»

«Завтра будет рис!»

В моей голове смешались воспоминания о двух несхожих событиях начала 1961 года, подтверждающих, что сердце не умеет определять порядок подчиненности, ставя на одну доску общее и частное.

Четвертого января Жиман (Секу Каба помог мне вызвать его из Кот-д’Ивуара) уехал назад, проведя в Гвинее всего несколько месяцев. Отсутствие некоторых (большинства!) продуктов не позволяло ему должным образом готовить нам еду, и он то и дело возмущенно повторял: «Что это за страна, где нет масла?» Жиман не внял знаменитой красивой максиме Секу Туре: «Мы предпочитаем свободу в бедности богатству в рабстве». Меня мало волновал тот факт, что любой «сознательный» гражданин должен был причислить его к «поганым контрреволюционерам»: провожая Жимана в порту, я рыдала от отчаяния, мне хотелось умолять старика остаться, но я каким-то чудом удержалась.

Семнадцатого января в Конго убили Лумумбу, и в Гвинее был объявлен четырехдневный национальный траур. Хотелось бы написать, что это событие потрясло меня, но это было бы неправдой. Я не интересовалась первыми конвульсиями бывшего Бельгийского Конго, имя Лумумбы мало что для меня значило, но я все-таки пошла на Площадь мучеников, где проходила траурная церемония. Железные загородки и вооруженные люди сдерживали толпу – «простым» людям не место у сцены, где сидят официальные лица. Действо напоминало состязание в элегантности. Министры, их замы, видные деятели режима явились с женами, задрапированными в дорогие ткани. На головах у некоторых красовались пышные тюрбаны из платков и шалей, другие удивляли сложными прическами – косичками, уложенными розеткой или треугольником. Впечатление театральности происходящего усиливали аплодисменты и приветственные выкрики, которыми толпа встречала появление каждой высокопоставленной четы. Секу Туре, облаченный в парадное белое бубу, произнес многочасовую речь. Он явно извлек урок из конголезской трагедии и с пафосом в голосе то и дело повторял слова капитализм и угнетение. Не знаю почему, но для меня в них не было смысла, я спрашивала себя: «Ну и где она, эта ваша пресловутая гвинейская революция?»

Только в 1965 году, прочитав «Сезон в Конго» Эме Сезера о последних месяцах жизни Лумумбы, я прочувствовала весь драматизм и значение события, а в тот момент была явно недостаточно политически подкована.

Я, безусловно, перенесла бы лишения, омрачавшие наше существование, затронь они все общество, старавшееся коллективным усилием создать свободную нацию. Возможно, это даже увлекло бы меня. Увы, ничего подобного не случилось. С каждым днем все заметнее становился раскол на две группы, разделенные непреодолимым морем предрассудков. Мы теснились в стареньких, дышащих на ладан автобусах, а мимо ехали сверкающие «Мерседесы» с флажками на капоте, перевозившие разодетых женщин, обвешанных драгоценностями, и мужчин, курящих именные сигары. Мы стояли в очередях в государственных магазинах, чтобы купить килограмм риса, а «избранные» платили в бутиках валютой за икру, фуа-гра и марочные вина.