Чтение онлайн

— А где же ваша гауптвахта? — спросила Нина, которая была чуть посмелее других.

— Будет… Будет отбывать домашний арест, — поправился Веселовский.

Он тут же отнял у меня винтовку и передал только что прибывшему из Станькова новому партизану.

Мне казалось, что большего позора и стыда быть не может. Ведь у меня отобрали даже винтовку, а какой я боец без винтовки? Правда, у меня оставался подаренный Сашей наган, лишь потому, что о нем не знал Веселовский.

Я все время плакала, не могла сдержаться: мне стыдно было смотреть на ребят. Они всё видели, понимали, а сделать ничего не могли.

В землянке угрюмое молчание, только слышны мои всхлипывания.

На этом мои муки не окончились.

В два часа ночи Веселовский вызвал меня в штаб роты и снова обрушился с руганью и оскорблениями.

Я стояла у стола, слезы сами лились ручьем. Я никогда не предполагала, что у человека может быть столько слез. Ругань Веселовского, строгое лицо Аскерко…

У меня даже начинали появляться такие мысли: а может быть, я на самом деле совершила ужасное преступление, затеяв всю эту историю с переходом в разведку другого отряда? Может быть, карается законом то, что я убежала из расположения отряда проведать Сашу? Может быть, я и на самом деле такая, какой он меня представляет?

Уж если меня хотят расстрелять за дезертирство (Веселовский так и говорил!), то дела мои действительно плохи.

Не было мне никакого спасения от разъяренного Веселовского, и ждать помощи было неоткуда.

Но помощь неожиданно пришла.

Я вдруг услышала спокойный и строгий голос:

— Хватит вам!

Это сказал наш маленький командир роты Михаил Герасимович Аскерко. Он был непривычно сердит, этот человек, от которого никто еще, кажется, не слышал окрика или грубого слова.

— Что вы так распоясались, Веселовский? — Он шагнул вперед. — Что ужасного сделала эта девушка? Что? Разве у вас есть право запретить ей дружить с парнем или даже любить? А ты, — повернулся он ко мне всем корпусом, — почему ты молчишь? Почему постоять за себя не можешь?

— Вы же слышали… — всхлипнула я.

— Все слышал. Действительно, на такое отвечать словами нельзя! Можно только бить по морде. Но ты этого не можешь — ты девушка!

Мое настроение сразу изменилось, я вытерла кулаками глаза.

— А надо бы, надо бы, — раздумчиво произнес Михаил Герасимович, — но я не имею права: Веселовский командир взвода, воспитатель. Да, черт возьми, воспитатель! — Аскерко укоризненно покачал головой. — Могу только написать рапорт комиссару отряда. И напишу! А ты, Ада, иди и ложись спать. Дело-то все выеденного яйца не стоит, а такой шум подняли. Иди, иди, Ада!

Какой груз снял с меня наш «мужичок с ноготок»! (Так его любовно звали не только в роте, но и во всем отряде.)

Веселовский во взводную землянку долго не возвращался, а потом пришел буквально взмыленный и пунцовый. Видно, досталось ему крепко.

Меня он больше не трогал и даже как будто не замечал.

Два дня я была как после тяжелой болезни, даже не смогла пойти в «Боевой». Что-то меня удерживало, хотя я и знала, что Саша ждет.

Бывший партизанский командир Михаил Бондаревич рассказывал, что Ада быстро привыкла к партизанской жизни. Он считал ее одним из лучших бойцов своего отделения. На все задания, даже самые опасные, Бондаревич брал с собой Аду, не оставлял ее в лагере. Ему было это тем легче делать, что командир роты Аскерко, после нахлобучки, которую он устроил Веселовскому, попросил не спускать глаз с Ады и лично ему докладывать в случае, если Веселовский хоть в чем-нибудь нарушит данное им слово оставить Аду в покое.

Михаил Бондаревич часто вспоминает те далекие сороковые годы. Особенно врезались в память две боевые операции, в которых участвовала Ада.

Однажды, вернувшись из разведки, Марат сообщил, что по дороге на деревню Шикотовичи на двух подводах едут немцы.

Отделению Бондаревича было приказано устроить засаду, уничтожить немцев и захватить их оружие.

Место для засады не очень удобное: редкий кустарник у самой дороги, дальше от него — большое поле и только за ним лес. Лошадей оставили в лесу и бегом по глубокому снегу бросились к дороге. Надо было успеть залечь в кустарнике и ждать там появления немцев.

Ада бежала рядом с Бондаревичем. Она выпросила его винтовку, а ему дала свой наган.

От лагеря, когда ехали по очереди на возке и по очереди бежали за ним, Ада ни разу не рассталась с винтовкой, и Михаил сказал Аде:

— Дай мне винтовку.

— Ты что? — испуганно вскинулась она на него, отстраняясь.

— Да отдам я ее тебе, не бойся. Донесу и отдам.

— Ты сам учил, что боец не должен расставаться с винтовкой даже во сне.

Михаил невольно вспомнил ее в военных играх, которыми в детстве командовал его младший брат Костя.

Ада — настоящая огневка — карабкалась по деревьям, могла залезть на любую крышу и дралась так яростно и отчаянно, что ее побаивались многие воинственные мальчишки.

Ада и сейчас со своей винтовкой не только не отставала от других бойцов отделения, но и «прижимала» их на своих быстрых ногах.

Добежали до кустарника, окаймлявшего дорогу, и залегли.

С той стороны, откуда должны были появиться немцы, километрах в трех, дорога с горочки шла под уклон. Бондаревич все время наблюдал за ней в полевой бинокль, который дал ему начальник штаба отряда Егоров.

Через полчаса показалась подвода.

Партизаны приготовились встретить ее, но вскоре убедились, что едет какой-то старик.

Поравнявшись с ними, он отвернул голову, будто ничего не заметил, но не заметить людей в нескольких шагах при всем желании было нельзя. Михаил Бондаревич скомандовал старику остановиться, двое партизан взяли под уздцы его лошадь и завернули в кустарник.

На всякий случай до конца операции Михаил решил задержать старика, а лошадь приказал увести в лес.

Старик сказал, что он не видел немцев, ездил менять зерно на соль, но ничего не выменял.

Он угостил партизан крепкой моршанкой и, ни о чем не спрашивая, лежал вместе со всеми, потягивая свою самокрутку.

Время шло, а немцев все не было.

И вдруг донеслась песня. Ни слов, ни ее мотива разобрать было нельзя.

Потом на горочку одна за другой выехали две подводы. Бондаревич видел в бинокль: на них с зажатыми в коленях автоматами сидели немцы и распевали песню.

Партизаны должны были подпустить их шагов на пятьдесят, не меньше, и стрелять по команде.