Чтение онлайн

Лучана была обеспокоена непривычно долгим отсутствием капитана Моррисона. Внешне она не показала свои переживания, но в душу закрались какие-то сумрачные опасения. Она словно стала еще более спокойной и еще более легкой. Казалось, что даже ее шаги стали звучать тише. Несмотря на свои противоречивые чувства, Моррисон и Лучана были счастливы. Они все также вместе гуляли, любуясь пейзажами, ходили в местный ресторан, где все очень их любили, и просто были вместе.

Я не знаю точно, сколько они прожили вместе. Месяцев шесть, а может, и больше. Моррисон мог бы остаться с Лучаной в Торричелли и прожить там неспешно всю свою жизнь. Он бы работал в школе, возвращался вечерами домой и сидел на веранде, и только закат бы придавал новые краски безвозвратно ушедшему дню. Потом, возможно, он бы написал книгу. Все это могло произойти, но масштаб такой жизни не соответствовал размаху личности капитана Моррисона. Так однажды сказала Лучана. Как-то раз, когда она смотрела на отдаляющуюся машину Моррисона, то представила, что в какой-то день он не вернется. Английский харизматичный военный, с которым она познакомилась в неспящем Риме, не смог бы прожить тихую жизнь в деревне Торричелли. Моррисон изменил жизнь Лучаны, преобразив ее изнутри, и теперь ему предстояло повлиять еще на несколько жизней.

В том письме, которое мне дал мой друг, почти ничего не было сказано о его расставании с Лучаной. Мне пришлось самой восстановить некоторые детали, основываясь на нашем с ним общении. Я поняла, что после того, как он остался ночевать у Таддео, его поездки в Рим стали частью его повседневности. Он часто звал Лучану с собой, но она либо неохотно соглашалась, либо тихо отказывалась и проводила вечера дома или в местном кафе. Она чувствовала себя потерянной, когда находилась в городе с тех пор, как получила известие о смерти матери, которое окрасило все вокруг своей черной дымкой. Лучана предпочитала оставаться дома, проводя время с отцом и читая на веранде, в то время как Моррисон растворялся в звуках и красках города. Они все еще жили под крышей старинного каменного дома, но в созданном ими мире, скреплявшем все это время их жизни, произошел надлом, неумолимо растущий в их сердцах.

Пленники порядочности, Моррисон и Лучана не могли поделиться друг с другом своими тревогами. Благородство моего друга порой мешало быть ему честным с самим собой. Лучана знала об этом, и тихонько плакала, когда никого не было рядом. Она плакала, моя посуду, и ее глаза будто становились еще чище, а слезы стекали прямо в раковину. Она плакала, когда шила платье для магазина или когда читала на веранде. Она плакала, потому что чувствовала некую безысходность, которая томила ее изнутри. Зыбкая неуловимая причина этого состояния лишила Лучану всякого спокойствия.

Капитан Моррисон возвращался из Рима в Торричелли со странным чувством вины. Оно возникало на пути домой и появлялось вместе с ним на каменных ступенях крыльца старого дома. Моррисон старался не дать ему войти в дом, но его старания не были оправданы, потому что оно уже было там – это чувство давно поселилось внутри Лучаны. Оно посеяло тягостное ожидание или плохое предчувствие, в которое были заключены все трое – даже Марко притих и будто стал еще менее заметным. Тишина захватила все пространство, она носилась по дому, врезаясь в окна и отскакивая от стен.

И все же наступил вечер, когда Лучана прождала три часа капитана Моррисона на крыльце, чтобы сказать, что он должен уехать. С легкостью на сердце, с болью в душе, она отпускала его, как отпускают выздоровевшего птенца, который только научился летать. Только птенцом была она сама, а у Моррисона, казалось, всегда были крылья. Лучана поняла, что стены столетнего дома деревни Торричелли не дают ему их расправить. В тот вечер они долго сидели на кухне и разговаривали, как когда-то в ресторане Бернардо. Свет все также мягко очерчивал лицо Лучаны, и Моррисон все также видел в ней Камиллу Моне. Они смотрели друг на друга и думали о том, как один изменил жизнь другого. Потом Лучана улыбнулась Моррисону, заключив в этой улыбке все свои страдания и все свои радости, и проводила его до двери. Стоя на крыльце, она смотрела вслед удаляющейся машины Моррисона, и внутри нее постепенно рождалась надежда, у которой, на этот раз, не было ни причины, ни ориентира.

Капитан Моррисон мчался в Рим, но сердце его не колотилось от скорости. Он был опустошен и снова потерян. Ночные пуссеновские пейзажи приобретали готические очертания и нагнетали растущее ощущение беспокойства. Он остановил машину, будто в попытке остановить свою жизнь. Однако дорога манила его, заставляла двигаться вперед. И он снова поехал, лишь бы не стоять на месте. Он ехал, и перед ним постепенно открывался Город. Его мерцающие огни, пульсирующие движения, неровные звуки создавали особую магию. Великая красота, шептал Моррисон и улыбался.

Дорогами, ведущими из Рима.

Рим словно не заметил отсутствия капитана Моррисона, и каменные мостовые все еще хранили его бесчисленные следы. Поселившись в своей прежней квартире, он снова устроил там приятный беспорядок. Всюду разложенные книги и интересные вещицы, найденные в различных местных лавочках, создавали ощущение серии голландских натюрмортов, и большое окно освещало каждую деталь импровизированных полотен. Моррисон снова погрузился в городскую жизнь. Все было будто по-прежнему, только пустота, образовавшаяся после разлуки с Лучаной, стала практически осязаемой. Сложно сказать, что именно происходило в тот момент с Моррисоном, сколько времени он еще оставался в Риме, и как долго он оправлялся от расставания. Возможно, он не оправился от него до сих пор.

Мне кажется, точные временные рамки не важны для рассказа о жизни капитана Моррисона. Сам он никогда не придавал важности датам. Я даже не помню, чтобы он отмечал свой день рождения. Его реальность словно не подчинялась общему порядку и была соткана из отдельных пространственно-временных лоскутков. Он создавал ее с нуля из обрывков различного рода происшествий и рассуждений, случайно где-то увиденных и подслушанных, из мучений и испытаний собственной жизни, из несогласия с миром, из случайных, беглых или внимательных взглядов. Его жизнь напоминала порой серию короткометражных фильмов, не объединенных даже общей тематикой, где каждый фрагмент был словно самостоятельным произведением искусства.

Если придерживаться логического повествования, то, пожалуй, нужно начать рассказ о друге капитана Моррисона, который оказался причастен к его переезду в Париж. Высокий крупный мужчина с бесконечно добрыми глазами появился однажды на пороге ресторана Бернардо. Эмануэле имел итальянские корни, но родился на юге Франции, куда эмигрировали его родители, будучи совсем юными. Он воспитывался на пересечении двух культур, но мне всегда казалось, что он был самым настоящим итальянцем, несмотря на классическое французское образование. Эмануэле был физиком-теоретиком, которого часто приглашали читать лекции в самые разные уголки планеты, и который, согласно его собственным словам, не проработал ни дня в своей жизни. Он занимался тем, что поистине любил, поэтому радостное состояние души практически никогда не покидало его. Будь Моррисон верующим человеком, то подумал бы, что сам Бог отправил Эмануэле в ресторан к Бернардо в тот момент, когда он допивал второй бокал белого вина. Но Моррисон поблагодарил за эту встречу случай и своего друга Бернардо, который подарил ему итальянскую жизнь.

У них быстро завязался разговор. Эмануэле, как и Моррисон, был путешественником по своему характеру. Ему было сложно долго оставаться на одном месте, и это касалось не только стран и городов. Моррисон как-то сказал, что Эмануэле напоминает ему джазовую музыку: жизнь физика была наполнена спонтанностью и импровизацией. Она напоминала огромный поток событий, эмоций, лиц, которые бесконечно менялись. Менялись и его музыкальные предпочтения, любимые фильмы, блюда, и даже его собственная прическа редко оставалась неизменной больше одного года. Но, как и в джазе, в жизни Эмануэле были осевые составляющие. Он безгранично любил свою семью во всех ее проявлениях: ему нравилось смотреть, как спорят его мать и младшая сестра, как заботливо отец накрывает на стол во время семейных праздников, как все принаряжаются на Рождество и обнимаются при встречах и прощаниях. Хотя, прощания он не любил, потому что они были слишком частыми. Физику он любил иначе: она словно подпитывала его и служила топливом его энергичности. Была и третья любовь у Эмануэле: любовь к любви, к страсти и к чувствам. Еще он очень любил живопись и фотографию. Путешествуя по миру, он посещал все выставки, на которые мог попасть. Получалось, что лишь семья была для него константой места, все остальное, что он любил и без чего не мог жить, он находил повсюду.

Конец ознакомительного фрагмента.