Чтение онлайн

"Вот так и живут они, все эти Лютовы, Макаровы, Кутузовы, - схватят какую-нибудь идейку и шумят, гремят..."

Утром подул горячий ветер, встряхивая сосны, взрывая песок и серую воду реки. Когда Варавка, сняв шляпу, шел со станции, ветер забросил бороду на плечо ему и трепал ее. Борода придала краснолицей, лохматой голове Варавки сходство с уродливым изображением кометы из популярной книжки по астрономии.

За чаем, сидя в ночной, до пят, рубахе, без панталон, в туфлях на босую ногу, задыхаясь от жары, стирая с лица масляный пот, он рычал:

– Лето, черт! Африканиш фейерлих!5 А там бунтует музыкантша, - ей необходимы чуланы, переборки и вообще - чорт в стуле. Поезжай, брат, успокой ее. Бабец - вкусный.

– ----------5 По-африкански знойно! (Нем.).

Он шумно вздохнул, вытер лицо бородой.

– У Веры Петровны в Петербурге что-то не ладится с Дмитрием, его, видимо, крепко ущемили. Дань времени...

За глаза Клим думал о Варавке непочтительно, даже саркастически, но, беседуя с ним, чувствовал всегда, что человек этот пленяет его своей неукротимой энергией и прямолинейностью ума. Он понимал, что это ум цинический, но помнил, что ведь Диоген был честный человек.

– Вы знаете, - сказал он, - Лютов сочувствует революционерам.

Варавка пошевелил бровями, подумал.

– Так. Казалось бы - дело не купеческое. Но, кажется, это входит в моду. Сочувствуют.

И - просыпал град быстреньких словечек:

– Революционер - тоже полезен, если он не дурак. Даже - если глуп, и тогда полезен, по причине уродливых условий русской жизни. Мы вот всё больше производим товаров, а покупателя - нет, хотя он потенциально существует в количестве ста миллионов. По спичке в день - сто миллионов спичек, по гвоздю - сто миллионов гвоздей.

Сгреб руками бороду, сунул ее за ворот рубахи и присосался к стакану молока. Затем - фыркнул, встряхнул головою и продолжал:

– Если революционер внушает мужику: возьми, дурак, пожалуйста, землю у помещика и, пожалуйста, учись жить, работать человечески разумно, революционер - полезный человек. Лютов - что? Народник? Гм... народоволец. Я слышал, эти уже провалились...

– Он дает вам денег на газету?

– Дядя его дает, Радеев... Блаженный старикан такой... Помолчав, он спросил, прищурясь:

– Что же, Лютов - убежденный человек?

– Не знаю. Он такой... неуловимый.

– Поймают, - обещал Варавка, вставая.
– Ну, я пойду купаться, а ты катай в город.

– Купаться?
– удивился Клим.
– Вы так много выпили молока...

– И еще выпью, - сказал Варавка, наливая из кувшина в стакан холодное молоко.

Приехав в город, войдя во двор дома, Клим увидал на крыльце флигеля Спивак в длинном переднике серого коленкора; приветственно махая рукой, обнаженной до локтя, она закричала:

– А, молодой хозяин! Пожалуйте-ко сюда!

И, крепко пожимая руку его, начала жаловаться: нельзя сдавать квартиру, в которой скрипят двери, не притворяются рамы, дымят печи.

– Тут жил один писатель, - сказал Клим и - ужаснулся, поняв, как глупо сказал.

Спивак взглянула на него удивленно и, этим смутив его еще более, пригласила в комнаты. Там возилась рябая девица с наглыми глазами; среди комнаты, задумавшись, стоял Спивак с молотком в руках, без пиджака, на груди его, как два ордена, блестели пряжки подтяжек.

– Устраиваемся, - объяснил он, протянув Климу руку с молотком.

Он снял очки, и на его маленьком, детском личике жалобно обнажились слепо выпученные рыжие глаза в подушечках синеватых опухолей. Жена его водила Клима по комнатам, загроможденным мебелью, требовала столяров, печника, голые руки и коленкор передника упростили ее. Клим неприязненно косился на ее округленный живот.

А через несколько минут он, сняв тужурку, озабоченно вбивал гвозди в стены, развешивал картины и ставил книги на полки шкафа. Спивак настраивал рояль, Елизавета говорила:

– Он всегда сам настраивает. Это - его алтарь, он даже -меня неохотно допускает к инструменту.

Гудели басовые струны, горничная гремела посудой, в кухне шаркал рашпиль водопроводчика.

– Вы "е находите, что в жизни кое-что лишнее?
– неожиданно спросила Спивак, "о когда Клим охотно согласился с нею, она, прищурясь, глядя в угол, сказала:

– А мне нравится именно лишнее. Необходимое - скучно. Оно порабощает. Все эти сундуки, чемоданы - ужасны!

Затем она заявила, что любит старый фарфор, хорошие переплеты книг, музыку Рамо, Моцарта и минуты перед грозой.

– Когда чувствуешь, что все в тебе и вокруг тебя напряжено, и ожидаешь катастрофы.

Клим никогда еще не видел ее такой оживленной и властной. Она подурнела, желтоватые пятна явились на лице ее, но в глазах было что-то самодовольное. Она будила смешанное чувство осторожности, любопытства и, конечно, те надежды, которые волнуют молодого человека, когда красивая женщина смотрит на него ласково и ласково говорит с ним.

– Говорила я вам, что Кутузов тоже арестован? Да, в Самаре, на пароходной пристани. Какой прекрасный голос, не правда ли?

– Ему бы следовало в опере служить, а не революции делать, - солидно сказал Клим и подметил, что губы Спивак усмешливо дрогнули.

– Он хотел. Но, должно быть, иногда следует идти против одного сильного желания, чтоб оно не заглушило все другие. Как вы думаете?

– Не знаю, - сказал Клим.

Было ясно, что она испытывает, выспрашивает. В ее глазах светится нечто измеряющее, взгляд ее щекочет лицо и все более смущает. Некрасиво выпучив живот, Спивак рассматривала истрепанную книгу с оторванным переплетом.

– Не знаете? Не думали?
– допрашивала она.
– Вы очень сдержанный человечек. Это у вас от скромности или от скупости? Я бы хотела понять: как вы относитесь к людям?

"Нет, она совершенно не похожа на женщину, какой я ее видел в Петербурге", - думал Самгин, с трудом уклоняясь от ее настойчивых вопросов.

Поработав больше часа, он ушел, унося раздражающий образ женщины, неуловимой в ее мыслях и опасной, как все выспрашивающие люди. Выспрашивают, потому что хотят создать представление о человеке, и для того, чтобы скорее создать, ограничивают его личность, искажают ее. Клим был уверен, что это именно так; сам стремясь упрощать людей, он подозревал их в желании упростить его, человека, который не чувствует границ своей личности.