Чтение онлайн

– Лаврушку он спрашивал, кого как зовут, ну? Меня - спрашивал? Про адвоката? Чем он руководит? И как вообще...

– Вынесите его в сад, - сказал Калитин.
– Дай-ка мне книжку и всё...

Самгин встал перед дверью и сказал:

– Он был уголовный сыщик... Но Мокеев, наскочив на него, закричал густо и свирепо:

– Охранник! Аккуратно, как в аптеке! Не беспокойтесь...

Он говорил еще что-то, но Самгин не слушал его, глядя, как водопроводчик, подхватив Митрофанова под мышки, везет его по полу к пролому в стене. Митрофанов двигался, наклонив голову на грудь, спрятав лицо; пальто, пиджак на нем были расстегнуты, рубаха выбилась из-под брюк, ноги волочились по полу, развернув носки.

Калитин, сидя на корточках перед фонарем, рассматривал какие-то бумажки и ворчал:

– Делов сегодня у нас... Карточка охранного, видать...

– Вот и револьвер его, - вертел Мокеев перед лицом Самгина черный кусок металла.
– Он меня едва не пристрелил, а теперь - я его из этого...

Самгин стоял, закрыв глаза.

– Ну, довольно канители!
– строго сказал Калитин.
– Идем, Мокеев, к Якову. Все-таки это, брат... не дело, если каждый будет...

– Эй, черти, помогите мне!
– крикнул водопроводчик из сада.

Но Калягин и Мокеев ушли со двора. Самгин пошел в дом, ощущая противный запах и тянущий приступ тошноты. Расстояние от сарая до столовой невероятно увеличилось; раньше чем он прошел этот путь, он успел вспомнить Митрофанова в трактире, в день похода рабочих в Кремль, к памятнику царя; крестясь мелкими крестиками, человек "здравого смысла" горячо шептал: "Я готов, всей душой! Честное слово: обманывал из любви и преданности".

"Как просто убивают. Хотя, конечно, шпион, враг..."

О Митрофанове подумалось без жалости, без возмущения, а на его место встал другой враг, хитрый, страшный, без имени и неуловимый.

"Кто всю жизнь ставит меня свидетелем мучительно тяжелых сцен, событий?" - думал он, прислонясь спиною к теплым изразцам печки. И вдруг, точно кто-то подсказал ему:

"Надо уехать за границу. В маленький, тихий городок".

Глядя на двуцветный огонек свечи, он говорил себе:

"Как это раньше не пришло мне в голову? С матерью повидаюсь".

Мать жила под Парижем, писала редко, но многословно и брюзгливо: жалуясь на холод зимою в домах, на различные неудобства жизни, на русских, которые "не умеют жить за границей"; и в ее эгоистической, мелочной болтовне чувствовался смешной патриотизм провинциальной старухи...

Дверь медленно отворилась, и еще медленнее влезла в комнату огромная туша Анфимьевны, тяжело проплыла в сумраке к буфету и, звякая ключами, сказала очень медленно, как-то нараспев:

– Егор-то Васильич удавился...

– Эх, боже мой, - с досадой, близкой к отчаянию, негромко воскликнул Самгин.

– На чердаке висит, - говорила старуха, наливая чего-то из бутылки. Самгин слышал, как булькает в горлышке жидкость.

"Реветь будет".

Но Анфимьевна, гулко кашлянув, продолжала так же задумчиво и певуче:

– Пробовала снять, а - сил-то нету. Николай отказался, боится удавленников. А сам, слышь, солдата убил.

– Что ж делать?
– спросил Самгин.

– Что делать-то? А - вам ничего не надобно делать, я сама... Сама все сделаю. Медник поможет. Нехорошо, станут спрашивать вас, отчего слуга удавился?

Она замолчала, и снова зазвенело стекло, забулькало в горлышке бутылки.

"Она пьет водку", - сообразил Самгин.

– А - провизии нет, - вздохнула старуха.
– Охо-хо. Не знаю, чем кормить.

– Ничего не надо, - сказал Самгин, едва сдержав желание закричать. Вы... не беспокойтесь...

– Что уж тут, - отозвалась Анфимьевна, уходя; шла она, точно против сильного ветра.

– Ну - сниму, а - куда девать его?
– спросила она в дверях...

Самгин закрыл лицо руками. Кафли печи, нагреваясь все более, жгли спину, это уже было неприятно, но отойти от печи не было сил. После ухода Анфимьевны тишина в комнатах стала тяжелей, гуще, как бы только для того, чтобы ясно был слышен голос Якова, - он струился из кухни вместе с каким-то едким, горьковатым запахом:

– Когда мы не научимся...

Самгин отметил: "Говорить - не умеет, следовало сказать - если, а не когда".

– ...действовать организованно, так у нас ни черта не выйдет. Не успел, говоришь? Надо было успеть, товарищ Калитин... Такие неуспехи...

Самгин отшатнулся от печки и ушел в кабинет, плотно прикрыв дверь за собою.

Дни потянулись медленнее, хотя каждый из них, как раньше, приносил с собой невероятные слухи, фантастические рассказы. Но люди, очевидно, уже привыкли к тревогам и шуму разрушающейся жизни, так же, как привыкли галки и вороны с утра до вечера летать над городом. Самгин смотрел на них в окно и чувствовал, что его усталость растет, становится тяжелей, погружает в состояние невменяемости. Он уже наблюдал не так внимательно, и все, что люди делали, говорили, отражалось в нем, как на поверхности зеркала.

Его обслуживала горничная Настя, худенькая девушка с большими глазами; глаза были серые, с золотой искрой в зрачках, а смотрели так, как будто Настя всегда прислушивалась к чему-то, что слышит только она. Еще более, чем Анфимьевна, она заботилась о том, чтобы напоить чаем и накормить защитников баррикады. Она окончательно превратила кухню в трактир.

Анфимьевна простудилась и заболела. Последний раз Самгин видел ее на ногах поздно вечером, на другой день после того, как удавился повар.

В кухне никого не было, почти все люди с баррикад, кроме дежурных, совещались в сарае. Самгина смутила тяжелая возня на чердаке; он взял лампу, вышел на черное крыльцо и увидал, что старуха, обняв повара сзади, под мышки, переставляет его маленькую фигурку со ступени на ступень. Повар, прижав голову к левому плечу и высунув язык, не гнулся, ноги его были плотно сжаты; казалось, что у него одна нога, она стучала по ступеням твердо, как нога живого, и ею он упирался, не желая спуститься вниз. Осветив руки Анфимьевны, вспухшие на груди повара, Самгин осветил и лицо ее, круглое, точно арбуз, окрашенное в лиловый цвет, так же как ее руки, а личико повара было темное и похоже на большую картофелину.

– Куда вы его, куда?
– шопотом спросил Самгин. Старуха, покрякивая и задыхаясь, ответила:

– Ничего, не беспокойтесь. У меня салазки припасены. Медник отвезет. Он - услужливый...

Сойдя с лестницы, она взяла повара поперек тела, попыталась поднять его на плечо и - не сладив, положила под ноги себе. Самгин ушел, подумав:

"В другое время я бы помог ей".

Он уже так отупел, что виденное не взволновало его. Теперь Анфимьевна лежала, задыхаясь, в своей комнате; за нею. ухаживал небритый, седой фельдшер Винокуров, человек всегда трезвый, очень болтливый, но уважаемый всей улицей.