Чтение онлайн

Были и другие письма. Я выбрал те из них, которые говорят не только о том времени, но и голосами того времени.

Однажды летом я отправился на речном пароходике на прогулку по Неве. Плыли мы тихо, погода была отличная, ясная – далеко видны оба невских берега на всем протяжении нашего маршрута вплоть до самой Ладоги. Вот мы миновали наш город, и пошли поселки, огороды, рощи и поля…

Знакомлюсь с попутчиками. Почти все они молодые, им легко и интересно, а я охвачен волнующими воспоминаниями, которые хлынули на меня с обоих берегов.

…Вот Ивановская и Усть-Тосно. Здесь, в устье реки Тосны и выше по течению, наша дивизия в сентябре труднейшего 1941 года вела большие оборонительные бои, отражая атаки врага, рвущегося к Ленинграду…

– Это там знаменитый Невский “пятачок”? – неожиданно спрашивает один из моих молодых попутчиков.

– Нет, он дальше, и мы скоро его увидим, – отвечаю ему.

– А правда, что все, кто воевал на нем, погибли?

– Нет, неправда! Вот я, например, стоящий перед вами, был ранен, но остался, как видите, жив.

Между тем наш пароходик проплывал мимо маленькой деревни на левом берегу. Мы ее навсегда запомнили как Московскую Дубровку. Отсюда уже виден Невский “пятачок”.

– Скажите, а у вас сохранился в памяти какой-нибудь яркий боевой эпизод, связанный с историей Невского “пятачка”?..

Я оборачиваюсь и вижу, что окружен на палубе молодежью со всех сторон. Разговор становится общим. Обрадовался, не скрою, что этих парней и девушек, для которых поездка на пароходе была обыкновенной развлекательной прогулкой, всерьез заинтересовала история прорыва блокады… Нет, кажется, не просто заинтересовала, а по-настоящему взволновала! А это не одно и то же. О чем же им рассказать? Главное – не повторять общеизвестное. Может быть, почитать стихи?.. И все-таки лучше повести простой бесхитростный разговор – не для стихов у них сейчас настрой, а именно для такого неторопливого, как движение нашего парохода, устного рассказа. Немного подумав, я и начинаю этот рассказ:

– Вот вы просите привести в пример какой-нибудь боевой эпизод… Почему-то от ветеранов войны в рассказах ждут непременно ярких событийных боевых эпизодов, словно в приключенческом кинофильме! Но ведь война не увлекательный кинофильм, а долгая, чаще всего будничная повесть. Такие эпизоды, как вы хотите, конечно, случались, в том числе и здесь, на этих берегах, но эпизоды запоминались чаще всего военными журналистами или же в силу особенностей их восприятия профессиональными военными. А я, недавний выпускник педвуза и краткосрочных стрелково-пулеметных курсов, не был ни тем, ни другим. Мне приходилось осваивать прямо в бою азбуку военного дела, и все мои лучше воспоминания – о людях, с которыми пришлось сражаться бок о бок. Поэтому лучше всего расскажу я о человеке редкой и в то же время необходимой военной специальности. Впрочем, строго говоря, это и не специальность…

В сражении за Невский “пятачок” принимали участие десятки тысяч людей, и многие из них там и погибли. Много было совершено героического, можно было бы привести самые различные факты, говорящие о воинской смелости, о солдатской взаимовыручке. Героев были сотни. Об одном из них я и хочу сейчас рассказать. Речь пойдет о человеке самой опасной, самой трудной военной профессии тех дней, о профессии, появившейся во время боев за “пятачок” – о переправщике. Когда наши части в сентябре 1941 года заняли “пятачок”, появилась насущная необходимость снабжать “пятачок” боеприпасами и продовольствием. Сделать это можно было только по воде на лодках. Так и родилась эта на первый взгляд мирная профессия. Эти люди воевали с врагом веслами, пустив в ход оружие мужества и отчаянной смелости. Переправщиками назначали самых бесстрашных, самых смелых и сильных солдат и офицеров. Что же говорить о людях, для которых переправа становилась каждодневной работой! Переправщиками были подлинные герои. Особенно выделялся среди них своей везучестью (а на войне везет чаще всего самым смелым и умелым) почти двухметровый детина, бывший ленинградский рабочий по фамилии Барановский. Имени его я, к сожалению, не знал. Так вот, этот полковой перевозчик форсировал Неву никак не менее сотни раз! Десятки лодок, на которых он вместе со своими солдатами, гребцами и помощниками переправлялся, вышли из строя, а он невозмутимо продолжал свое дело в течение нескольких недель.

Преодолев семьсот метров Невы – это значило столько же опасностей – переправа находилась под постоянным артиллерийским, минометным и пулеметным огнем противника. Немногословный, очень добродушный лейтенант Барановский был общим любимцем – солдаты верили ему, они знали, что он сделает для боевых товарищей всё, что сможет. А мог он с его могучей силой очень многое.

Однажды в самом начале ноября 1941 года немецкая артиллерия особенно неистовствовала. На берегу “пятачка” было несколько раненых переправщиков. Нужно было во что бы то ни стало выручить их. Решился на это лейтенант Барановский. Лодок не было. Пришлось воспользоваться превратившимся в решето полупонтоном, сделав его плавучим при помощи обыкновенных медицинских бинтов! Переправляться пришлось уже утром под сильным огнем, и уже на воде пришлось затыкать дыры от новых пробоин – и снова окровавленными бинтами.

От мощных ударов весел Барановского лодка быстро продвигалась вперед и вскоре достигла берега. Взяв на руки самого тяжелого раненого, Барановский первым направился к землянке медиков. Так вот и на этот раз герой-переправщик с честью вышел из трудного положения.

Он и погиб на своем посту. В лодку, тяжело нагруженную боеприпасами, попала вражеская мина. Произошел взрыв. На место героя встали другие, но память о нем осталась у всех нас, сражавшихся на берегах родной Невы.

…Пока я вел этот рассказ, наш пароход оставил Невский “пятачок” за кормой, и мы вместе с моими слушателями проводили его долгим взглядом. Впереди были Петрокрепость, Ладога… Короткая стоянка мне тогда не запомнилась – я был весь во власти пережитого и, как это ни странно, совсем не думал о своих стихах – и уже написанных о боях на невских берегах, и о тех, которые могли и должны были родиться еще… Я с горечью вспомнил о своих фронтовых дневниках и записных книжках. Сколько раз давал себе слово разобрать их и разобраться в них, да всё не хватало времени… Только ли времени? А, может быть, – мужества и душевных сил? Скупые полустершиеся строки обжигали сильнее, чем пламя стихов. Почему? Потому, что они были подлинными документами и свидетелями войны, а не произведением искусства, переплавленным в непостижимо сложном горниле творчества. Весь свой обратный путь я был поглощен мыслями об этих скромных и правдивых письменах войны и, вернувшись домой, первым делом принялся их искать. И они отозвались на зов.

На пароходе, какой-то допотопной посудине, везли не менее двухсот раненых и человек пятнадцать команды. Все помещения были тесно набиты людьми. Носилки с тяжелыми стояли прямо в проходах, и, чтобы выйти на палубу, приходилось через них перешагивать.

Мы шли через Ладогу ночью. Это была ночь с одиннадцатого на двенадцатое ноября 1942 года. Сильно морозило… Час, а может быть, и больше пароход шел, ломая лед, широкой полосой схвативший озеро возле берегов. Лед, наверное, был еще тонкий и никакой опасности для парохода не представлял, но лежать в трюме, набитом людьми, и слушать скрежетание льда о борта было, по правде говоря, страшновато.

Я лежал рядом с лейтенантом Костей Лебедевым – моим земляком, вятичем. Я познакомился с ним тремя днями раньше в полевом госпитале возле Ладоги. У Кости была с собой гитара, и он время от времени пел. Пел разное – и старые довоенные песни, и те, что родились недавно, прямо на фронте. У него был звонкий высокий голос. Пел он умело, и мне думалось, что это его страсть и надежда на будущее. Мы хорошо понимали друг друга, может быть, потому, что в наших судьбах так много общего.

…Потом наш пароход вышел из ледяной зоны, скрежет прекратился. В трюме стало тихо, и я услышал вдруг, что мои соседи тоже разговаривают, даже смеются. А где-то над нами бились о борт волны. Нами постепенно овладевало какое-то новое для нас, фронтовиков, блокадников, чувство, предчувствие… Этим новым, неизвестным была Большая земля.

С парохода нас выгружали, клали в крытые грузовики, автобусы и везли к санитарному поезду, стоявшему неподалеку от берега. Машины почти вплотную подходили к дверям вагонов. Так, не сходя на землю, многие оказались сразу в вагонах. Наш вагон был самым обыкновенным пассажирским. Это тоже меня радовало, позволяло хоть немного забыть, что я раненый, что поезд – санитарная летучка, что едем мы до ближайшего стационарного госпиталя.

Утром нас накормили завтраком, напоили горячим чаем. Сестра и врач ели вместе с нами. Потом я лежал на своей полке и смотрел в окно, вслед всему мелькавшему за окном. День был серый, скучный. И местность – тоже. Снег еще не выпал, земля лежала мертвая, пустая, промерзшая и какая-то неприбранная. И всё-таки это была Большая земля, дума о которой грела каждого ленинградца. Здесь, на Большой земле, по вечерам бывают освещены улицы, здесь не слышно воя снарядов и грохота авиабомб. Здесь днем и ночью дымят заводы, где люди, не покладая рук, делают пушки и танки, самолеты и автомашины. Всё – для фронта, всё – для Победы! Отсюда каждый день идут в Ленинград, плывут через Ладогу эшелоны жизни.