Жизнь Ленина
Шрифт:
В это время Ленин создал фиктивную Дальневосточную республику в Восточной Сибири, со столицей в Чите, которая должна была служить «буфером» между Японией и Советской Россией. 15 декабря 1919 года Ленин телеграфировал Смирнову в Омский реввоенсовет, приказывая «взять в целости Кузнецкий район и уголь», но не преследовать остатков армии Колчака, уходивших на восток. Силы нужны были в другом месте, на юге России{687}. Некоторые большевистские руководители были противниками «буферного государства», боясь, по-видимому, что оно послужит дурным примером в многонациональной России. «Надо бешено изругать противников буферного государства», — телеграфировал Ленин Троцкому 19 февраля 1920 года{688}. Ленина беспокоили остатки деникинской армии, которыми командовал барон Врангель, и возможность нападения со стороны Польши. Он понимал, что было бы глупо тягаться с японской армией. А «буферное государство» было достаточно хорошо замаскировано, чтобы провести тех, кто предпочитал не присматриваться слишком пристально.
Чтобы укрепить военную мощь Советов, пришлось выделить из состава трудовой армии, мобилизованной во время последней стадии военного коммунизма, части для подкрепления действующей армии. Сталин протестовал и просил вызвать его в Москву для выяснения дела. Ленин отказал: «Я против вызова Сталина. Он придирается. Главком прав вполне: сначала надо победить Деникина, потом переходить на мирное положение». Политбюро послало Сталину составленную Лениным телеграмму о том, что вызов его невозможен ввиду необходимости «ускорить подкрепления Кавкфронту»{689}. В то же время, однако, целые дивизии Красной Армии переводились в трудармию для работы по восстановлению разрушенных железных дорог. Тысячи коммунистов были мобилизованы на эту же работу.
Основная внутренняя проблема оставалась та же: «развращенный капитализмом» крестьянин хотел настоящей платы за хлебные излишки. 3 января 1920 года Совнарком постановил дать разрешение органам ВСНХ приобретать фураж по вольным ценам в тех случаях, когда его нельзя достать по конфискационным «твердым» ценам, произвольно установленным правительством. Ленин голосовал против этого постановления, но тем не менее оно было принято большинством голосов. В связи с постановлением народный комиссар продовольствия А. Д. Цюрупа пожаловался в ЦК на то, что Совнарком нарушил основы монополии Наркомпрода в отношении заготовки фуража: теперь все крестьяне хотели продавать только по рыночным ценам. Ленин ответил, что считает неудобным отменять решение Совнаркома так скоро, и предложил обождать: «Через месяц или около того посмотрим»{690}. Между тем местные агенты по заготовке фуража, которым приказано было добыть его во что бы то ни стало, платили по вольным ценам. Один из них пожаловался на это Ленину, который в ответ только улыбнулся. Правительству нужен был фураж для лошадей: лошади отказывались голодать — они были настроены антисоветски.
Наркомвоен Лев Троцкий провел зиму 1919/20 года, пытаясь восстановить транспортную сеть. Ее состояние грозило окончательно погубить хозяйство страны. «Положение с железнодорожным транспортом совсем катастрофично. Хлеб перестал подвозиться, — писал Ленин, требуя беспощадных мер. — Наличный хлебный паек уменьшить для неработающих по транспорту; увеличить для работающих. Пусть погибнут еще тысячи, но страна будет спасена»{691}. Временно железными дорогами стал заведовать Троцкий. Он изучил общие условия и пришел к выводу, что военный коммунизм нужно отменить и что дать возможность хозяйству стать на ноги можно только вернувшись к принципу личной материальной заинтересованности. В феврале 1920 года он доложил об этом ЦК партии. Он осудил существовавшую систему реквизиции зерна, которая не поощряла лучших производителей, а, наоборот, наказывала их, отбирая у них больше продуктов. Он осудил принцип равного распределения промышленных товаров, которое проводилось независимо от количества конфискованной сельскохозяйственной продукции. Вместо этого он предложил, чтобы товары широкого потребления распределялись не по сельсоветам, а индивидуально, в зависимости от того, сколько каждый крестьянин сдал излишков государству. Это создало бы основу для товарообмена. Он предложил восстановить вольный сельскохозяйственный рынок и отменить конфискации, заменив их налогом.
ЦК провалил предложение Троцкого 11 голосами против 4{692}. Ленин подверг их бешеной критике.
Вскоре экономические вопросы и надежды на внешние торговые и дипломатические связи были оттеснены на задний план. 26 апреля 1920 года поляки вторглись на советскую территорию. Снова началась война, на этот раз — с иностранным государством, которое поддерживала Франция и, косвенно, Англия. Польская армия быстро наступала. 8 мая она вступила в Киев.
Воскресла мечта о великой Польше, включающей всю Литву и большую часть Украины, вплоть до Одессы. Большевизм, как думали некоторые поляки, давал возможность осуществить эту вековую мечту. Но, пока Колчак мечтал о вступлении в Кремль, пока Юденич стоял у ворот Петрограда, а Деникин размышлял, какая в Москве погода, поляки выжидали. Вместо того, чтобы нанести России удар в ее самую тяжелую минуту, поляки сидели тихо, пока от белых остался один Врангель, слабые войска которого держали Кавказ и Крым. Только тогда поляки ударили. Выжидали они потому, что боялись, как бы победа белых не привела к восстановлению могущественной монархической или национальной России, которая снова взяла бы под свою руку Царство Польское. Но с разгромом царских генералов, этот страх исчез, и поляки могли дать волю исконным экспансионистским стремлениям за счет красной России, обескровленной белыми.
Граф Александр Скржинский, министр иностранных дел Польши в 1922–1923 и 1924–1926 гг., объяснил, в чем заключались политические соображения Польши. «Нет сомнений, — писал он, — что Деникин с великой благодарностью принял бы помощь со стороны поляков, но только при условии, что такая помощь оказывается поляками как верноподданными России»{693}.
Ленин, подозревавший о таких соображениях польских политических кругов, послал в 1919 году тайную миссию к маршалу Пилсудскому для переговоров. Было устроено неофициальное перемирие{694}. Однако 19 апреля 1919 года Польша оккупировала Вильно, а 8 августа — Минск. Это не предвещало ничего хорошего. 28 января 1920 года Ленин, Троцкий и Чичерин предостерегли поляков от такого «бессмысленного и преступного шага», как война против Советской России, и точно определили русско-польскую и украинско-польскую границу, обещая что Красная Армия ее не нарушит.
Польша нуждалась в мире не менее России. Американская администрация помощи (АРА), во главе которой стоял Герберт Гувер, распределила в Польше на 50 млн. долларов продовольствия в феврале — августе
1919 г. Помощь продолжалась и была даже увеличена в то время, как Польша вела военные приготовления. В январе 1920 года в Польше было зарегистрировано 34 000 случаев тифа. В июне 1920 года 1315 000 польских детей получало Питание от АРА. «Не будет преувеличением сказать, — заявил Герберт Асквит в британской Палате общин 10 августа 1920 года, — что шесть месяцев назад Польша, население которой страдало от болезней и голода, была на грани национального банкротства, и вот при таких обстоятельствах она начала эту кампанию… эту чисто агрессивную авантюру. Это было шальное предприятие».
Агрессия никогда не бывает разумным предприятием.
Крайняя слабость Польши не обескуражила Пилсудского, а Ленина она ободрила.
Предвидя польское нападение, советское правительство начало 31 марта 1920 года переговоры с Литвой, которые увенчались подписанием мира 12 июля 1920 года. 11 августа был подписан мир с Латвией. Кремль нейтрализовал потенциальных партнеров Польши. 14 августа мир был заключен также с Финляндией. С другой стороны, попытки Франции завербовать Венгрию и Румынию на войну с Советской Россией остались бесплодными{695}.
Еще перед тем, как Польша начала военные действия, Ленин рассматривал предстоящее вторжение с точки зрения европейской резолюции (а Европа тогда означала весь мир). «Победа коммунистической революции во всех странах неминуема», — сказал он на торжественном заседании Моссовета, посвященном годовщине III Интернационала 6 марта 1920 года{696}. В первое время, вспоминал он, существовала надежда на то, что конец мировой войны принесет с собою мировую революцию, поскольку в тот момент рабочие были вооружены. Он признался, что не знает, почему этого не произошло: «информация очень скудна». Но он не сомневался, что умеренно социалистический «II Интернационал убит, и массы рабочих в Германии, Англии и Франции переходят на сторону коммунистов… даже в отсталых кругах рабочих, в таких странах, как Англия, начался сдвиг, и можно сказать, что старые формы социализма убиты навсегда. Европа идет к революции не так, как мы пришли, но Европа, по существу, проделывает то же самое».
Ленин так и не смог понять, почему Европа не последовала примеру России. «Оппортунизм = главный враг», — писал он в июле 1920 года{697}, в самом разгаре польской войны. Но ему не удалось проанализировать оппортунизм или реформизм. Он только процитировал слова Макдональда: «Мы знаем, что все это пройдет, все уляжется», комментируя эти слова так: «Корни оппортунизма: подкуп верхушки рабочих», и упомянул сумму, якобы затраченную на подкуп. Но Ленину следовало бы понять, что оппортунизм не был субъективным явлением. «Подкуп» означал высокую зарплату и более сильный и богатый капиталистический класс, нуждающийся во внутреннем рынке и общественном спокойствии. Он означал, что рабочий класс надеялся с помощью демократических средств — избирательного права, повышенной покупательной способности и забастовок — добиться больших результатов, чем те, что могла бы дать насильственная революция. Но такова была преданность Ленина идее революции, что он отказывался видеть достоинства в этой альтернативе. В феврале 1920 года{698} он высмеял Отто Бауэра, австрийского социалиста, утверждавшего, что «экспроприация экспроприаторов» разрушает производительные силы и разоряет сами народные массы, и советовавшего проводить экспроприацию «в упорядоченной, урегулированной форме… посредством налогов». Это, в глазах Ленина, было самой отвратительной контрреволюцией. Тем не менее, если сегодня сравнить экономическое и политическое положение австрийского и советского рабочих, то можно задуматься, кто был прав: Ленин, с его насилием, или Бауэр, с его «революцией с помощью налогов». Ленин был пленником русской истории, никогда не знавшей постепенности, знавшей только реформы сверху или революции снизу. По-видимому, так можно по-настоящему объяснить неуклонное стремление Ленина к революции и к созданию сплоченной коммунистической партии профессиональных инженеров революции. Странно, что Ленин, образованный человек, игнорировал влияние национальной истории на ход революции. С помощью интеллектуальной ловкости рук он начисто смёл опыт 72 лет экономического развития на западе с тех пор, как был напечатан «Коммунистический Манифест» Маркса и Энгельса, и объявил, что единственным спасением была революция во всех странах, Маркс сбил Ленина. Ленин, сторонник крайних мер, которыми изобиловала русская история, не понял, что чем более развита экономически страна, тем менее может она выиграть с помощью резолюции и тем больше может потерять.
Теперь Ленин решил испробовать штыком правоту своих теорий. Он решил подтолкнуть европейских оппортунистов прикладом винтовки русского солдата. Поляки глубоко продвинулись на Украине, но Красная Армия быстро отразила их удар и в июне 1920 года уже стояла на старой польской границе. Красная Москва была возбуждена, как никогда раньше. Один удар красного кулака мог разрушить прогнившие стены европейского капитализма.
15 марта 1920 года в Берлине произошел Капповский путч. Часть германской военщины, участвовавшая в путче, была быстро разгромлена с помощью всеобщей забастовки. Немецкие коммунисты удвоили свои усилия. 29 марта Ленин сообщил IX съезду РКП(б), что в Германии все идет по хорошо известному образцу: неудачный мятеж Корнилова в сентябре 1917 года, в конце концов, привел к октябрьскому большевистскому перевороту. Путч д-ра Вольфганга Каппа, «немецкая корниловщина», по выражению Ленина, мог привести к таким же результатам. «Не далеко время, когда мы будем идти рука об руку с немецким советским правительством»{699}. Иллюзии Ленина порождались пренебрежением к национальным различиям. Ленин часто повторял марксистский тезис о неравномерности капиталистического развития в разных странах, но забывал о том, что эта неравномерность влияет и на перспективы пролетарской революции. Он считал, например, что Польша созрела для революции. «Революционное движение там возрастает», — сказал он 29 марта на партийном съезде.