Чтение онлайн

Здесь Ленин останавливается. Россия «зажигает Европу». Эта перспектива не поддавалась воображению Ленина. Это было пределом его желаний. Само слово «зажигает», идея зажигания лежат в основе революционной стратегии Ленина. «Искра» — так называлась его первая газета. Либо русская искра зажжет европейскую революцию, либо революция в Европе бросит искру в общественный сухостой самодержавной России.

Ничто, кроме революции, не могло воодушевить Ленина. Когда император принял представителей губернских земств и придворных кругов в августе 1905 г. и пообещал созвать Думу, Ленин презрительно назвал делегатов «революционерами в белых перчатках». Он предостерегал рабочих от вероломства царя и либеральной буржуазии. Он призывал свою партию бойкотировать Думу и думские выборы. Он опасался влияния демократических реформ на крошечные революционные организации. Он утверждал, что обеспечить свободу выборов в Думу может «только вооруженный народ, сорганизованный в революционную армию, привлекший на свою сторону все живое и честное из армии царя, победивший царские силы и заменивший царское самодержавное правительство временным революционным правительством»{55}. Ставка Ленина была: все или ничего. Увидев русскую действительность по возвращении в Петербург в ноябре 1905 г., Ленин, со свойственной ему проницательностью, сразу понял, что всего добиться не удастся. Поэтому он обратил больше внимания на свою крошечную партийную фракцию, чем на советы.

В декабре 1905 г. Ленин уехал из Петербурга в Финляндию на партийную конференцию. В январе 1906 г. он прибыл в Москву, агитируя за бойкот думских выборов. В феврале он присутствует на партийной конференции в Петербурге, в конце февраля опять едет в Финляндию, возвращается в Москву в марте и ведет там тайные партийные переговоры, в середине марта совещается с «руководящим большевистским ядром»{56} в Петербурге, в апреле проводит четвертый съезд партии большевиков в Стокгольме, отваживается вернуться в Россию в мае под чужим именем («Карпов»), а в течение остальной части 1906 г. и большей части 1907 г. часто ездит из России в Финляндию и обратно, а также посещает съезды в Лондоне и Штутгарте. Партийный товарищ Ленина Л. И. Рузер вспоминает свою первую встречу с Лениным на собрании, на котором Ленин выступал с докладом перед двадцатью слушателями. «В то время мы, партийная молодежь, — пишет Рузер в своих воспоминаниях, — находились еще в достаточной мере под влиянием революционного романтизма народовольческих времен».

В ноябре 1907 г. Ленин, наконец, добровольно эмигрировал из России. Вернулся он только девять с половиной лет спустя, в апреле 1917 г. В начале января 1908 г., проведя некоторое время в Стокгольме и в Берлине, он поселился в Женеве.

27 июня 1907 г. Ленин писал матери из Стирсуддена (Финляндия): «Я вернулся страшно усталым… Здесь отдых чудесный, купанье, прогулки, безлюдье, безделье. Безлюдье и безделье для меня лучше всего»{57}. Умственная усталость Ленина была естественным последствием запутанных партийных дрязг и короткого, но печального опыта революции 1905 г. Царизм получил одиннадцатилетнюю отсрочку, во время которой продолжалось бурное развитие промышленности, начавшееся в конце прошлого века, и была введена земельная реформа премьер-министра П. А. Столыпина, направленная на создание класса земледельцев-капиталистов и ослабление патриархального «мира». Ленин, очевидно, предчувствовал эти события. «Итак, в этой стадии, — пишет он в конце 1905 или начале 1907 г. (впервые напечатано в 1926 г.), — либеральная буржуазия и зажиточное (плюс отчасти среднее) крестьянство организуют контрреволюцию». В ответ, «российский пролетариат плюс европейский пролетариат организует революцию… Европейские рабочие покажут нам, «как это делается», и тогда мы вместе с ними делаем социалистический переворот»{58}. В другом месте Ленин призывает не забывать, что «полная победа нашей революции требует объединения российского пролетариата с социалистическими рабочими всех стран.

«В добрый час, гг. Треповы! Стреляйте-ка! — восклицает Ленин на страницах газеты «Эхо», легального органа петербургских большевиков, 7 июля 1906 г., когда стрельба уже прекратилась. — Зовите-ка австрийские и немецкие полки против русских крестьян и рабочих! Мы за международную революцию!»

«У правительства России есть международный резерв — реакционные правительства Германии, Австрии и других стран. Но и у нас есть могучий международный революционный резерв: социалистический пролетариат Европы, организованный в трехмиллионную партию в Германии, в сильные партии по всем европейским странам»{59}.

В этих словах суть ленинского интернационализма, в котором трудно найти чувство братства или любви к народам — субъективное и сентиментальное. Его интернационализм был функционален, смахивая на политическую физику: действие, противодействие или взаимодействие народов с целью зажечь мировую революцию. Крохотные и враждующие между собой революционные партии России не могли свергнуть царизм сами. Поэтому русскому марксизму нужна была иностранная помощь. Эта потребность привела к тому, что Ленин преувеличивал размах революционных событий на Западе, видя их даже там, где их не было. «Что социальная революция надвигается в Великобритании, этого могут не видеть только слепые люди», — пишет он 16 октября 1908 г.{60} Многого ожидал он и от Соединенных Штатов. 18 сентября 1912 г. Ленин комментирует тот факт, что тираж еженедельника «Призыв к Разуму», выпускаемого Хальдеманом и Джулиусом в Жирарде (штат Канзас), достиг 984 000 экземпляров и вскоре, по сообщению его редакторов, должен был достигнуть миллиона. «Эта цифра — миллион экземпляров социалистической газеты, которую бесстыдно травят и преследуют американские суды и которая растет и крепнет под огнем преследований, — показывает нагляднее, чем длинные рассуждения, какой переворот близится в Америке», — провозглашает Ленин{61}.

Ленин также ожидал помощи из Азии. 20 ноября 1911 г. в Париже он присутствовал на похоронах двух французских социалистов, Поля и Лауры Лафарг. Поль был членом Парижской Коммуны, Лаура — дочерью Карла Маркса. В возрасте семидесяти лет, Лафарг решил, что более не может принести пользы обществу и покончил самоубийством вместе с женой. Ленин, — вспоминает Крупская в своих мемуарах, — одобрял этот шаг: «Если больше не можешь работать для партии, надо посмотреть правде в лицо и умереть, как Лафарги. На похоронах Ленин выступил с речью, лишенной каких бы то ни было эмоций личного характера: «Нам, русским социал-демократам, — сказал он, — испытывающим весь гнет абсолютизма, пропитанного азиатским варварством, и имевшим счастье из сочинений Лафарга и его друзей почерпнуть непосредственное знакомство с революционным опытом и революционной мыслью европейских рабочих, нам в особенности наглядно видно теперь, как быстро близится торжество того дела, отстаиванию которого Лафарг посвятил свою жизнь. Русская революция открыла эпоху демократических революций во всей Азии, 800 миллионов людей входят теперь участниками в демократическое движение всего цивилизованного мира. А в Европе все больше множатся признаки, что близится к концу эпоха господства так называемого мирного буржуазного парламентаризма, чтобы уступить место эпохе революционных битв организованного и воспитанного в духе идей марксизма пролетариата, который свергнет господство буржуазии и установит коммунистический строй»{62}.

Несмотря на все эти предсказания, Ленин заявлял о своем отвращении к пророчеству. Он отказывался от предрешенчества. «Если я скажу, — пишет он 16 сентября 1912 г., — новую Россию надо построить вот так-то с точки зрения, положим, истины, справедливости, трудовой уравнительности и т. п., это будет субъективизм, который заведет меня в область химер. На деле борьба классов, а не мои наилучшие пожелания, определит построение новой России»{63}. Это отвращение к субъективизму, «наилучшим пожеланиям» «высоким стремлениям» сделало Ленина и, вообще, марксистов врагами утопий. «Утопия, — объясняет Ленин, — есть слово греческое: «у» по-гречески значит «не», «топос» — «место». Утопия — место, которого нет, фантазия, вымысел, сказка Утопия в политике есть такого рода пожелание, которое осуществить никак нельзя, ни теперь, ни впоследствии»{64}. Одной такой утопией была, по мнению Ленина, мечта народников об установлении социализма путем аграрной реформы.

Презрение к утопистам и мечтателям склонно выбрасывать за борт «вечные ценности» и моральные соображения, возводя в фетиш «объективные обстоятельства», — тот реализм, который так часто становится прислужником оппортунизма. Но разве было объективно предсказание, сделанное Лениным в 1911 г., о том, что эпоха господства так называемого мирного буржуазного парламентаризма близится к концу, или его убеждение, высказанное в 1912 г., о том, что Соединенные Штаты находятся накануне социальной революции потому только, что поднялся тираж вскоре забытого еженедельника? После беспорядков 1905 г., царский режим оправился от военного поражения и хладнокровно подавил движение, пытавшееся его ниспровергнуть. Ни одна искра не зажглась ни в России, ни в Европе, ни в Азии, ни в Америке. Зато пламя войны вспыхнуло на Балканах и вскоре охватило весь мир. В этом пламени родилась новая русская революция, для которой лишь репетицией послужил 1905 год.

В декабре 1903 г. Николай Вольский (литературный псевдоним: Н. Валентинов), двадцатитрехлетний приверженец большевистского крыла РСДРП, был арестован в Киеве, объявил голодовку, был освобожден на одиннадцатый день и немедленно бежал по «подпольной железной дороге» из России в Женеву, вооруженный рекомендательным письмом к Ленину от Глеба Кржижановского, члена ЦК большевиков. Со станции Вольский прямо пошел на квартиру Ленина в № 10 по Рю де Фойе. Крупская извлекла из распоротой подкладки его пальто письмо Кржижановского и проявила часть, написанную невидимыми чернилами. В течение последующих месяцев, новоприбывший проводил долгие часы в разговорах с семьей Ульяновых и целые дни на прогулках и пикниках с ними. Несколько десятков лет спустя он опубликовал свои впечатления{65}. Он помнил Ленина хорошим гребцом, пловцом, велосипедистом, стрелком и гимнастом, упражнявшимся на трапеции и на кольцах. Самое высокое мнение осталось у него и об игре Ленина на биллиарде. Елизавета Васильевна, теща Ленина, однажды отметила в присутствии гостя, что Ленин сам себе пришивает пуговицы, делая это «лучше, чем Надя». Ленин закалял тело для революции, пишет Валентинов. Революционер никогда не мог знать, какое испытание предстоит его физическим силам — тюрьма или побег из тюрьмы.

Кржижановский, покровитель Валентинова, также написал воспоминания о Ленине. «Начнем хотя бы с простой, скромной внешности Владимира Ильича, — пишет Кржижановский. — Его невысокая фигура в обычном картузике легко могла затеряться, не бросаясь в глаза, в любом фабричном квартале. Приятное смуглое лицо с несколько восточным оттенком — вот почти все, что можно сказать о его внешнем облике. С такой же легкостью, приодевшись в какой-нибудь армячок, Владимир Ильич мог затеряться в любой толпе волжских крестьян… Но стоило вглядеться в глаза Владимира Ильича, в эти необыкновенные, пронизывающие, полные внутренней силы и энергии глаза, как вы начинали уже ощущать, что перед вами человек отнюдь не обычного типа. Большинство портретов Владимира Ильича не в состоянии передать того впечатления особой одаренности, которое быстро шло на смену первым впечатлениям от его простой внешности…»

Кржижановский повстречался с Лениным в Петербурге в 1893 г. «Уже одно то обстоятельство, — пишет Кржижановский, — что он был братом Александра Ильича Ульянова, одного из последних славных народовольцев, казненного в 1887 г., создало ему самые благоприятные предпосылки для дружеского приема в нашей (марксистской. — Л.Ф.) среде. Позже Кржижановский часто встречался с Лениным в сибирской ссылке, в Париже, а затем и после революции, в качестве высокопоставленного советского служащего (Кржижановский был одно время председателем Госплана). Он пишет о мощном организме Ленина и вспоминает, как, разговаривая с Лениным в ссылке, рассказал ему об определении здорового человека, «по которому здоровье выражается в яркой отчетливости эмоциональной деятельности». Ленин согласился с этим определением. «Вот именно так, — говорил он, — если здоровый человек хочет есть, — так уж хочет по-настоящему; хочет спать — так уж так, что не станет разбирать, придется ли ему спать на мягкой кровати или нет, и если возненавидит, — так уж тоже по-настоящему…»{66}