Чтение онлайн

Ленин пошел и дальше: «Нет сомнения, что под предлогом единства железнодорожной службы, под предлогом единства фискального и т. п. у нас, при современном нашем аппарате, будет проникать масса злоупотреблений истинно русского свойства». Потребуется «детальный кодекс», составленный «националами» данной республики. «Причем не следует зарекаться… от того, чтобы в результате всей этой работы вернуться на следующем съезде Советов назад, т. е. оставить союз советских социалистических республик лишь в отношении военном и дипломатическом, а во всех других отношениях восстановить полную самостоятельность отдельных наркоматов».

Нигде не сказано, чтобы эти наркоматы когда-нибудь обладали «полной самостоятельностью». Но с политической точки зрения слово «восстановить» звучало лучше, чем слово «ввести». Помимо этого единственного слова пропаганды, в этой записи все свидетельствует о том, что Ленин впервые стал задумываться о коренных слабостях советской системы в неортодоксальной манере. Ибо если бы, как он предлагал, деятельность правительства СССР в Москве действительно была ограничена только военной и дипломатической сферами, а во всех прочих отношениях республики были бы самостоятельны, то Кремль можно было бы упразднить за ненадобностью: централизация сменилась бы децентрализацией. Такая мера подразумевала изменения в тех взглядах на философию государственного правления, которые Ленин развивал с самого начала века, и которые определялись двумя факторами: нервным характером Ленина, делавшим его нетерпимым к инакомыслию и заставлявшим его предпочитать маленькую, послушную политическую партию, и традицией царского самодержавия, при котором администрация страны состояла из олигархии, покорной самодержцу и выполняющей нужды узкого высшего слоя общества. Советы вывернули царизм наизнанку, но сохранили его основные черты: самодержавие, олигархию, бюрократию, а также, во всяком случае на словах, служение узкому социальному меньшинству — пролетариату. В идеях русских народников, Фридриха Энгельса и некоторых французских революционеров Ленин нашел доказательства того, что горстка волевых, агрессивно настроенных людей может захватить власть и удержать ее, установив централизованный тиранический режим.

Внезапно, в декабре 1922 года, когда советскому государству исполнилось пять лет, Ленин открыл децентрализацию. Его предложение, чтобы центральное правительство в Москве ограничило свою деятельность лишь войной и дипломатией, легко счесть за пустые слова и не принимать во внимание. Но маневры Сталина и события в Грузии действовали на нервы Ленину не меньше любых самых худших форм нарушения партийной дисциплины. Орджоникидзе в Грузии не только прибил Мдивани, — грузинская ЧК отказывалась превратиться в ГПУ, а крестьян преследовали сталинцы — противники нэпа. Кроме того, Ленин стал замечать, какой вред революции может нанести «типичный русский бюрократ», сочетающий великодержавный шовинизм со склонностью к волоките. Еще на VIII съезде РКП, а марте 1919 года, Ленин говорил о «великорусском шовинизме, прикрытом названием коммунизма». В те дни это было просто критическим замечанием, а теперь наступил кризис: Сталин с великодержавными шовинистами могли погубить революцию. Было достаточно причин для полной переоценки всей советской ситуации. Именно такую переоценку Ленин предпринял в своем завещании и, в еще большей степени, в тех статьях, которые он написал в 1923 году.

Отметив возможную необходимость сокращения функций центрального правительства, Ленин, разумеется, принял во внимание и то, что это может привести к «дроблению наркоматов и несогласованности между их работой в отношении Москвы и других центров». Но эта несогласованность, прибавил он, будет парализована «партийным авторитетом, если он будет применяться со сколько-нибудь достаточной осмотрительностью и беспристрастностью». Зная отношение Ленина к партии, следует искать самого главного именно в этом предложении, а весь разговор о децентрализации считать камуфляжем. Но это не конец предложения. Ленин говорит далее, что: «вред, который может проистечь для нашего государства от отсутствия объединенных аппаратов национальных с аппаратом русским, неизмеримо меньше, бесконечно меньше, чем тот вред, который проистекает не только для нас, но и для всего Интернационала, для сотен миллионов народов Азии, которой предстоит выступить на исторической авансцене в ближайшем будущем, вслед за нами… Одно дело необходимость сплочения против империалистов Запада, защищающих капиталистический мир. Тут не может быть сомнений, и мне излишне говорить о том, что я, безусловно, одобряю эти меры. Другое дело, когда мы сами попадаем, хотя бы даже в мелочах, в империалистические отношения к угнетаемым народностям, подрывая этим совершенно всю свою принципиальную искренность, всю свою принципиальную защиту борьбы с империализмом. А завтрашний день во всемирной истории будет именно таким днем, когда окончательно проснутся пробужденные империализмом народы и когда начнется решительный долгий и тяжелый бой за их освобождение»{1093}.

Этот поток красноречия был продуктом мозга, которому несколько недель спустя суждено было потерять способность речи и связной мысли. Слова Ленина звучат искренно. Ленин недостаточно развил свою мысль. Транспортное единство, фискальное единство, единство планирования в стране, где большая часть индустрии была национализована, способствовало централизации и ограничивало прерогативы союзных республик. Не коснулся Ленин и последствий децентрализации для диктатуры. Ни перед одной страной в мире не стоит такая дилемма, как перед Россией, половина населения которой состоит из инородцев. Расовый вопрос часто неразрешим там, где меньшинство составляет не более 10 % населения. Его можно решить только там, где неограниченные личные свободы и гражданские права дают меньшинствам возможность защищаться и искать возмещения за нанесенные им обиды. Суверенные права без прав человека ничего не стоят. Ленин отстаивал права национальных республик, но не права граждан этих республик. Много ли толку грузинам от того, что они будут свободны от Москвы, но не свободны от своих Орджоникидзе и Сталиных? Из районного, областного и местного самоуправления можно сделать лишь один вывод, и этот вывод противоречит принципу диктатуры. Ленин еще не мог сделать этого вывода, единственного логического вывода из принципа децентрализации. Но Ленин поставил вопрос о нем. Может быть, у него появились сомнения относительно правильности советской политики, а может быть он просто реагировал на поведение Сталина.

Хотя невозможно точно сказать, сообщили ли Ленину тогда же о выходке Сталина по отношению к Крупской и о ее письме к Каменеву, есть все основания предположить, что к 4 января ему об этом инциденте стало известно, ибо в этот день он потребовал ту часть записок, которая была составлена 24 декабря, и продиктовал следующее добавление к ней: «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д. Это обстоятельство может показаться ничтожной мелочью. Но я думаю, что с точки зрения предохранения от раскола и с точки зрения написанного мною выше о взаимоотношениях Сталина и Троцкого, это не мелочь, или это такая мелочь, которая может получить решающее значение»{1094}.

Решающее значение этой мелочи превзошло все ожидания Ленина: от нее Россию сотрясало в течение 16 лет, прошедших между смертью Ленина и убийством Троцкого в Мексике. Московские процессы 1930-х годов, во время которых были осуждены на смерть такие вожди партии и правительства, как Рыков, Бухарин, Зиновьев, Каменев, Пятаков, Раковский, Рудзутак, Сокольников, Радек, Томский (покончивший с собой, не дожидаясь ареста), Крестинский и десятки других первостепенных руководителей, были на самом деле «судами» над Троцким. Он был главным подзащитным in absentia. Сталин пытался представить Троцкого демоном, а себя ангелом, достойным «продолжателем» дела Ленина, «Лениным сегодня». Кровавые чистки, проведенные в 1937 году в армии, в администрации, среди ответственных работников промышленности и среди интеллигенции (многие из жертв этих чисток официально реабилитированы, и некрологи таких «реабилитированных» продолжают и по сей день появляться в советской печати), отчасти тоже были одной из сторон сталинской вендетты против Троцкого. Как дорого обошлись эти чистки в людских потерях во время Второй мировой войны, в промышленных и сельскохозяйственных убытках, причиненных истреблением квалифицированного персонала, в точности сказать нельзя, ибо социальной бухгалтерии в Советском Союзе не ведут и никогда не оценивают стоимость прогресса и побед в человеческих жизнях. Не принимаются во внимание и политические результаты патологической ненависти Сталина к Троцкому: коминтерновская политика, принесшая смерть многим иностранным коммунистам, преждевременная и чересчур быстрая индустриализация, преждевременная коллективизация с миллионами жертв, голодом и упадком сельскохозяйственной продукции, — все это были ответы Сталина на критику Троцкого, направленную против него. Всю историю СССР с 1924 года и до сегодняшнего дня можно без преувеличения считать прошедшей под знаком вражды между Сталиным и Троцким. Эта вражда привела и к тому, что все истории и биографии, выпускаемые в СССР, по сей день запятнаны ложью.

Если бы Ленин жил и правил Россией еще десять лет, если бы он дожил, скажем, до 63-летнего возраста, то Сталину пришлось бы либо расстрелять его (что, с политической точки зрения, было бы чрезвычайно трудной задачей), либо остаться его подчиненным, лишенным власти казнить и миловать Россию. Вражда между Сталиным и Троцким горела бы медленно, без резких вспышек, как горела она под надзором Ленина с самого начала, с 1918 года. Именно болезнь Ленина заставила эту вражду вспыхнуть ярким пламенем, смерть же его повела к настоящей беде.

Если Ленин в своем завещании советовал товарищам удалить Сталина с поста генсека, то можно с полным правом спросить, почему он не убрал его сам? Он все еще обладал достаточным политическим влиянием и интеллектуальной напористостью, чтобы быть в состоянии это сделать. Остается загадка. Быть может, Ленин думал, что поправится в достаточной степени, чтобы участвовать в следующем партсъезде в марте или апреле 1923 года и самому возглавить товарищей в борьбе за удаление Сталина? Составление завещания вовсе не значит, что человек примирился со скорой смертью. А, может быть, Ленин недооценил способность Сталина вести большие интриги и придал слишком большое значение принципу внутрипартийной демократии. Без Ленина партия оказалась беспомощной в стальной руке Сталина.

Троцкий, на свою беду, тоже недооценил Сталина. Более двух тысяч лет назад Афинянин Фукидид писал в «Истории Пелопонесской войны»: «Низкие умы были, как правило, удачливее; зная свою слабость и силу ума своих противников, перед которыми они не смогли бы устоять в споре… они наносили удары смело и без промедления. Противники их презирали, были уверены, что проникнут в их замыслы, считали ненужным прибегать к насилию там, где, как им казалось, достаточно было силы ума, и поэтому были застигнуты врасплох и уничтожены».

Сталин читал работы Ленина, но не все. Возможно, что референт почтительно предложил его вниманию слова на 441 странице 25 тома «Сочинений» Ленина (2-е изд.), где дано объяснение понятия диктатуры (оно непосредственно следует за потоком злобных ругательств по адресу меньшевиков, кадетов и пр.): «Научное понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть. Не что иное, как это, означает понятие: диктатура, — запомните это хорошенько…»