Чтение онлайн

Ответить на этот вопрос можно только предположительно. Англичане, французы, итальянцы и американцы в начале вовсе не отказывались оказывать большевикам помощь в организации такой Красной Армии, которая выступила бы на борьбу с Германией. В марте, апреле и мае 1918 г. наркомвоенмор Троцкий обращался к военным представителям союзников за помощью в деле подготовки новых вооруженных сил России. В январе Кремль выпустил декрет о создании Красной Армии. В феврале был открыт корпус для подготовки командиров. Некоторые генералы и офицеры царской армии предложили Троцкому свои услуги — либо из русского патриотизма, ненависти к Германии, материальной нужды, либо из любви к военному делу. Но Троцкому нужны были квалифицированные современные специалисты и вооружение. Запад выказывал готовость снабдить его желаемым. 11 марта 1918 г. начальник военной миссии США полковник Джемс А. Рагглс имел «удовлетворительный разговор с Троцким», по сообщению американского посла Фрэнсиса, «но определенной программы принято не было». 26 марта Фрэнсис телеграфировал из Вологды государственному секретарю Лансингу, что, по словам находящегося в Москве помощника военного атташе США капитана Риггса, «союзники ответили на просьбу о помощи в деле организации армии весьма щедро, назначив для этой цели 38 офицеров, а итальянцы затребовали еще 10 из Италии. Я авторизовал военного атташе поступить так же, поскольку отказывать было бы не желательно». Фрэнсис прибавил, что хотя новая русская армия «номинально служит для защиты, ее подлинной задачей является сопротивление всем существующим правительствам и распространение социализма во всем мире». В заключение, американскийпосол открыл свои «подлинные и строго конфиденциальные причины» для оказания помощи советской армии: «Таким образом организованная армия может быть взята у большевиков и использована против германцев и даже против ее создателей, если они окажутся союзниками Германии. Я не предвижу раскрытия этой последней причины Робинсу или Риггсу» {469}.

В военное время политика обмана по отношению к иностранному правительству или своим собственным служащим может и не быть бесчестной, но плод ее кисел. Из переговоров о подготовке советской армии ничего не вышло. Западные союзники стали охотиться за Другой добычей. Так как наскоро собранные красные части не смогли бы удержать дальнейшего напора немцев, союзники задумали военную интервенцию в России — на севере, в Мурманске и Архангельске, на юге и на Дальнем Востоке, в районе Владивостока (где немцев не было).

В первую очередь, в Лондоне, а затем и в других местах встал вопрос: возможна ли интервенция с согласия большевиков? Брюс Локкарт, британский агент в Москве, ответил на этот вопрос утвердительно и так и телеграфировал иностранному секретарю Бальфуру{470}. На заседании британского военного кабинета 22 апреля, под председательством премьер-министра Ллойда-Джорджа, было решено, что генерал Сматс поедет на Кольский полуостров встретиться с Троцким»{471}. Неизвестно, была ли об этом договоренность с Троцким, и почему Сматс так и не поехал.

5 апреля Фрэнсис сообщил Лансингу по телеграфу о своем плане «убедить советское правительство, чтобы оно попросило содействия союзников, так что, когда союзники вступят в Россию, вместо отказа их встретит радушный прием со стороны советского правительства»{472}. 2 мая он спросил Робинса: «Думаете ли вы, что советское правительство окажет сопротивление союзной интервенции, если узнает, что она неизбежна?»{473} (За день до того, 1 мая, полковник Рагглс телеграфировал из Вологды в американский военный департамент: «…мы должны получить согласие большевиков на немедленное союзное вмешательство через Сибирь и северные порты{474}.

Не обращая внимания на точку зрения Робинса и позицию советского правительства, посол Фрэнсис сообщил 2 мая в Государственный департамент, что, по его мнению, пришло время для союзного вмешательства. Его доводы носили явный отпечаток вологодского захолустья: во-первых, «советское правительство подчинено Мирбаху, который играет чуть ли не роль диктатора в Москве», во-вторых, Мирбах пообещал советскому правительству, что немцы прекратят наступление, «если союзники эвакуируют Мурманск и Архангельск… Я думаю, что такая эвакуация была бы большой оплошностью»{475}. Иными словами, союзная интервенция стала фактом.

Она началась в марте 1918 г. прибытием английских и французских военно-морских сил. Мурманский краевой совет, действуя без директивы из Москвы, что неудивительно, если принять во внимание преобладавший в России хаос, заключил с представителями Антанты в Мурманске словесное соглашение: англо-французское командование признавало, что высшая власть в районе принадлежит Мурманскому совету, принимало на себя заботу о снабжении края необходимыми запасами, обещало не вмешиваться во внутренние дела района и соглашалось на то, чтобы высшее командование всеми вооруженными силами района принадлежало под верховенством Совдепа Мурманскому военному Совету из 3 лиц — одного по назначению Советской власти и по одному от англичан и французов{476}.

Через несколько дней Ленин и Сталин говорили по прямому проводу с руководителем Мурманского краевого совета Алексеевым (Юрьевым). Сталин начал с вопросов: «Договор с англо-французами письменный или устный? Алексеев отметил, что это словесное соглашение, запротоколированное дословно. Сталин: «Какими силами Ваш Совдеп располагает без Англии и Франции? Алексеев: «Имеем 100 человек и дорожную охрану, которая формируется, а также могут быть мобилизованы до 200 моряков военного флота…» Сталин: «Еще вопрос: продовольствие дано англичанами даром или в обмен?» Алексеев ответил, что в кредит. Сталин: «Еще ответьте на один вопрос. Англичане никогда не помогают зря, как и французы. Скажите: какое обязательство пришлось взять Совдепу за военную помощь со стороны англичан и французов?» Алексеев объяснил, что Мурманск — это в военное время единственный путь сообщения России с Англией, Францией и Америкой. «Сохраняя Мурман, они делают это не ради краевых интересов, но ради своих интересов в России. Никаких обязательств поэтому от нас не требуется и не требовалось». Сталин: «Примите наш ответ. Нам кажется, что Вы немножечко попались, теперь необходимо выпутаться… Если Вы добьетесь письменного подтверждения заявления англичан и французов против возможной оккупации, это будет первым шагом к скорой ликвидации того запутанного положения, которое создалось, по нашему мнению, помимо Вашей воли»{477}.

Алексеев был горд своей сделкой: пришельцы пообещали накормить голодное население края и предотвратить разграбление огромных складов военного снаряжения, скопившегося в Мурманске, когда союзники еще помогали России. Кроме того, ходили слухи, что финны и немцы готовили прорыв к Мурманску и Архангельску. Алексеев и его люди, по-видимому, предпочитали англичан, французов и американцев, чьи суда заходили в Мурманск еще до войны, немцам, с которыми они сражались на Восточном фронте.

Но в Москве опасались, что англо-французский десант в Мурманске предвещает приход более значительных сил, которые пойдут на юг, в самое сердце красной России, с намерением свергнуть большевиков. 11 июня первый эшелон американской морской пехоты (150 человек) высадился в Мурманске. За ним должны были последовать подкрепления. 600 английских солдат под командованием генерал-майора Мэйнарда прибыло в Мурманск 23 июня{478}.

Назрел момент для дипломатических действий со стороны советского правительства. Предпринял эти действия наркоминдел Чичерин. В июне 1918 г. он послал одного из своих помощников, левого эсера Вознесенского, — это было еще до июльского мятежа левых эсеров, — для переговоров с дипломатическими миссиями Антанты в Вологде. Вознесенского приняли британский поверенный в делах Фрэнсис О. Линдли, французский посол Жозеф Нуланс и американский посол Дэвид Фрэнсис. От имени Чичерина он заявил им, что советское правительство не воспротивится военным действиям Антанты против немцев в Финляндии, но окажет вооруженное сопротивление, если англо-французские войска продвинутся до линии Кандалакша — Онега по направлению на юг. Чечерин рассказал мне об этом демарше, когда я писал книгу о советской внешней политике{479}. Свои действия он объяснил в письме ко мне, написанном от руки на английском языке: «Войска Антанты уже высаживались в Мурманске. Правительства Антанты заявили, что это было направлено только против немцев в Финляндии, и англичане направлялись в Финляндию, они формировали финский стрелковый корпус, В этот момент мы поймали их на слове: «Если вы говорите, что направляетесь только в Финляндию, пообещайте нам, что не продвинетесь к Кандалакше и Онеге, против нас».

Вологодские дипломаты этого не пообещали.

Через несколько недель Чичерин сделал противоположное предложение Германии. Восемь дней спустя после убийства графа Мирбаха Берлин попросил советское правительство согласиться на допущение батальона германских солдат в военной форме для охраны германского посольства в Москве. Восьмидневная отсрочка указывает на колебания в германском министерстве иностранных дел. Москва отказалась дать свое согласие, боясь, что посольство может стать троянским конем и при случае оказать помощь противникам большевистского режима. Во второй половине июля была выработана компромиссная формула, приемлемая для обеих сторон: персонал германского посольства увеличивался до 300 человек, и добавочные силы должны были прибывать в Москву группами по 30 человек, без военной формы и оружия{480}.

На место Мирбаха был назначен Карл Гельферих, бывший заместитель канцлера во время войны. Бывший военный атташе в Петербурге адмирал фон Гинце заменил Кюльмана на посту государственного секретаря по иностранным делам. Хотя Гинце был всецело подчинен дуумвирату Людендорфа-Гинденбурга, Чичерин впоследствии назвал его политику «политикой улажения отношений к России»{481}. Германская военщина стала осторожнее, растущая мощь держав Согласия сломала ей зубы. Теперь Германия преследовала на востоке только одну цель: забрать украинский хлеб.