Чтение онлайн

"Хитрюга мальчонок этот! Осторожно надо с ним, а то и высмеет, никакого страха не носит он в себе, суётся везде, словно кутёнок..."

Было боязно видеть, как цепкий человечек зачем-то путешествует по крутой и скользкой крыше амбара, висит между голых сучьев деревьев, болтая ногами, лезет на забор, утыканный

острыми гвоздями, падает и - ругается:

– Ах, язва, чёрт!

"Без отца, - без начала", - думал Кожемякин, и внимание его к мальчику всё росло.

Задевала песня, которую Боря неугомонно распевал - на земле, на крыше, вися в воздухе.

Не с росой ли ты спустилась,

Не во сне ли ви-жу я,

Аль горя-чая моли-итва

Доле-тела до царя?

– Это про какого царя сложено?

– Который освободил крестьян...

Пристально глядя в лицо ребёнка, Кожемякин тихо сказал:

– Да, вот он освободил людей, а его убили...

Боря с горячим интересом воскликнул:

– На войне?

– Нет, просто так, на улице, бомбой...

– Этого не бывает!
– сказал мальчик неодобрительно и недоверчиво. Царя можно убить только на войне. Уж если бомба, то, значит, была война! На улицах не бывает бомбов.

Кожемякин смущённо замолчал, и острое чувство жалости к сироте укололо полуживое сердце окуровского жителя.

"А вдруг окажется, что и родители твои к войне этой причастны?" подумалось ему.

Отношение матери к сыну казалось странным, - не любит, что ли, она его?

Однажды Боря вдруг исчез со двора. Шакир и Наталья забили тревогу, а постоялка сошла в кухню и стала спокойно уговаривать их:

– Ничего страшного нет, - придёт! Он привык бегать один.

– Ай, матушка!
– суетясь, точно испуганная курица, кудахтала Наталья.
– Куда ему бегать? Как это можно! Город-от велик, и собаки в нём, и люди пьяные, а и трезвый злой человек - диво ли?

– Ну, вот, и пусть он увидит всё это!
– сказала постоялка, усмехаясь.

"Неужто не боится?" - соображал Матвей, неприметно разглядывая её уверенное лицо, и - напомнил ей:

– Семь лет ему.

– В январе - восемь уж будет.

"В апреле зачат!" - быстро сосчитал Матвей.

Шакир, нахлобучив шапку, убежал на улицу и скоро привёл Бориса, синего от холода, с полузамёрзшими лапами, но очень довольного прогулкой. Наталья растирала ему руки водкой, а он рассказывал:

– Хотели на меня напасть два больших мальчика, а я им как погрозил кулаком...

– Не хвастай, Борька!
– сказала мать.

– Почём ты знаешь, что этого не было?
– задумчиво спросил он.

– Потому, что тебя знаю.

– Правда, не было! Ничего интересного не было. Просто шли люди вперёд и назад, немного людей, - потом один человек кидал в собаку лёдом, а будочник смеялся. Около церкви лежит мёртвая галка без головы...

Приглаживая его вихры, мать ласково молвила:

– Ну вот это правда!

– Да, - сказал мальчик, вздохнув.

Кожемякин тихонько засмеялся.

– Хотел придумать поинтересней что, а мамаша-то и не позволила!

– Он у меня мечтатель, а это - вредно! Надо знать жизнь, а не выдумывать.

Она точно на стене написала эти слова крупными буквами, и Матвею легко было запомнить их, но смысл этих слов был неясен для него.

"Разве можно выдумать жизнь?"

Он заметил, что постоялка всегда говорит на два лада: или неуважительно - насмешливо и дерзко, или строго - точно приказывая верить ей. Часто её тёмные глаза враждебно и брезгливо суживались под тяжестью опущенных бровей и ресниц, губы вздрагивали, а рот становился похож на злой красный цветок, и она бросала сквозь зубы:

– Это - глупости! Это - чепуха!

Вызывающе выпрямлялась, и все складки одежды её тоже становились прямыми, точно на крещенских игрушках, вырезанных из дерева, или на иконах.

Она редко выходила на двор и в кухню, - Наталья сказывала, что она целые дни всё пишет письма, а Шакир носил их на почту чуть не каждый день. Однажды Кожемякин, взяв конверт из рук татарина, с изумлением прочитал:

– Казань. Его превосходительству - эгэ-э... пре-вос-ходительству, гляди-ка ты!
– Георгию Константиновичу Мансурову? И она Мансурова, - дядя, что ли, это? Неси скорей, Шакир, смотри, не потеряй!

С той поры он стал кланяться ей почтительнее, ниже и торопился поклониться первым.

Иногда он встречал её в сенях или видел на крыльце зовущей сына. На ходу она почти всегда что-то пела, без слов и не открывая губ, брови её чуть-чуть вздрагивали, а ноздри прямого, крупного носа чуть-чуть раздувались. Лицо её часто казалось задорным и как-то не шло к её крупной, стройной и сильной фигуре. Было заметно, что холода она не боится, - ожидая сына, подолгу стоит на морозе в одной кофте, щёки её краснеют, волосы покрываются инеем, а она не вздрагивает и не ёжится.

"Здоровая!
– одобрял Матвей.
– Привыкла в Сибирях-то..."

И очень хотелось поговорить с нею о чём-нибудь весело и просто, но не хватало ни слов, ни решимости.

Случилось, что Боря проколол себе ладонь о зубец гребня, когда, шаля, чесал пеньку. Обильно закапала на снег алая кровь, мужики, окружив мальчика, смотрели, как он сжимал и разжимал ярко окрашенные пальцы, и чмокали, ворчали что-то, наклоняя над ним тёмные рожи, как большие собаки над маленькой, чужой.

– Это вовсе не больно!
– морщась и размахивая рукою, говорил Боря.

– Да-кось, я тебе заговорю кровь-то, - сказал Маркуша, опускаясь на колени, перекрестился, весь ощетинился и угрожающе забормотал над рукою Бори:

– Как с гуся вода, чур, с беса руда! Вот идёт муж стар, вот бежит конь кар - заклинаю тя, конь, - стань! Чур! В Окиане-море синий камень латырь, я молюся камню...

– Не надо!
– крикнул мальчик.
– Пустите меня!

Но его не слушали, - седой, полуслепой и красноглазый Иван укоризненно кричал:

– Это от поруба заговор, а не от покола!

– Подь к домовому, не лезь!
– возразил Маркуша.

Кожемякин видел всё это из амбара, сначала ему не хотелось вмешиваться, но когда Боря крикнул, он испугался и отвёл его в кухню. Явилась мать, на этот раз взволнованная, и, промывая руку, стала журить сына, а он сконфуженно оправдывался:

– Да мне не больно же, только испугался я!

– Чего испугался? Шалить не боишься?

– Подожди, мама! Он там начал говорить, - что он говорил, дядя Матвей?