Чтение онлайн

– Ну, ступай вон, блудня!

Но Дроздов повёл плечами, недоуменно говоря:

– Куда же я пойду? Ты думаешь, они поверили? Как же! Они меня сейчас бить станут. Нет, уж я тут буду - вот прикурну на лежанке...

Подошёл к лежанке, свернулся на ней калачиком и, протяжно зевнув, сказал:

– О, господи! Тепло...

Тогда Кожемякин, усмехнувшись, загасил свечу, сел на постель, оглянулся - чёрные стёкла окон вдруг заблестели, точно быстро протёртые кем-то, на пол спутанно легли клетчатые тени и поползли к двери, а дойдя до неё, стали подниматься вверх по ней. Ветер шуршал, поглаживая стены дома.

– Юродивый ты, Семён, что ли?
– укоряя, заворчал он.
– Прямо блаженный ты какой-то...

– Ничего, - не сразу отозвался Дроздов.
– Всё хорошо вышло. А то бы полиция, туда, сюда, - расходы лишние. А так - дай мне завтра сколько не жаль, я уйду, и - прощай!

– Неужто не стыдно тебе против меня?

– И просить стыдно, брат!

– А воровать?

Дроздов вздохнул и ответил:

– Воровать, конечно, труднее, - а всё-таки своей рукой делается, никто не видит, никто не знает...

"Вот пёс!" - подумал хозяин.
– Да ведь страшно?

– И страшно, - а всё-таки свободней будто! Взял да и пошёл, никому не обязан.

– Нет у тебя в душе никаких весов, брат! Совсем ты не понимаешь, что хорошо, что плохо.

– Нет, я понимаю - вот ты хорош человек.

– А ты хорошего меня обокрасть затеял!

– Плохой - сам обокрадёт.

– Толкуй с тобой!
– воскликнул Кожемякин, невольно засмеявшись.
– И не поймёшь: не то дурачок ты, не то - ребёнок, несмышлёная голова...

И почти до рассвета они мирно беседовали.

– Живёшь ты - нехорошо!
– убеждённо доказывал Дроздов.
– Никакого удовольствия в этой жизни, никаких перемен нет...

– А как бы, по-твоему, жить?
– насмешливо спрашивал Кожемякин.

– Да так как-нибудь, чтобы сегодня одно, назавтра - другое, а через месяц там - третье что-нибудь!

– В тюрьму и сядешь эдак-то.

– Везде люди одинаковы...

– Ты сидел?

– Я? Одиннадцать месяцев...

– Вот хорошо! За что?

– За деньги. Из-за них всего больше худа, - сонно ответил Дроздов.

– Украл?

– Да, как говорится...

– Много?

– Триста сорок семь с двугривенным...

Он вскочил, спустил с лежанки ноги, упёрся в неё руками и, наклонясь вперёд, оживлённо заговорил:

– Жид меня подвёл один, еврей, чёрт! Били их у нас в Звереве, жидов; крючники, извозчики, мясники, вообще - народ. Ух, брат, как били насмерть! Женщин, девушек - за косы, юбки, платья обдерут, голых по земле тащут, да в животики пинают ножищами, в животики, знаешь, девушек-то, а они - как фарфоровые, ей-богу! Невозможно смотреть, обезуметь можно, потому, брат, груди женские и животы - это такие места, понимаешь, Исус Христос, цари и святые, - всё человечье из женского живота и от грудей, а тут вдруг - сапожищами, а?

– Что ты врёшь!
– вздрогнул и с отвращением воскликнул Кожемякин, поднявшись и садясь на кровати, но Дроздов, не слыша, продолжал тревожным, всхлипывающим шёпотом:

– Этого я не могу, когда женщину бьют! Залез на крышу, за трубой сижу, так меня и трясёт, того и гляди упаду, руки дрожат, а снизу: "У-у-у! Бей-й!!" Пух летит, ах ты, господи! И я - всё вижу, не хочу, а не могу глаза закрыть, - всё вижу. Голое это женское тело треплют.

– Да за что?
– спросил Кожемякин, охваченный жутким любопытством.

– Жиды, говорят!

– Врёшь ты!

– Право! Жиды, и - кончено!

Дроздов всё наклонялся вперёд, и было непонятно, почему он не падает на спинку кровати.

– Тут ты и своровал?

– Нет, я спустя неделю, что ли...

– У жида же?

– Ну, зачем! У следователя. Я, видишь, как насмотрелся на это, то ослаб умом, что ли, испугался очень! Ты подумай, ведь женщин перебить - всё кончено, уж тогда всё прекращается! А они их - без пощады, так и рвут!

– Перестань про это!
– строго сказал Кожемякин, не веря и вспомнив Палагу, как она шла по дорожке сада, выбирая из головы вырванные волосы. Ты про себя скажи...

– Я - про себя. Ну, вот, хожу это я, совсем ополоумел, вдруг знакомый квасник говорит: "Ты смотрел погром? Иди к следователю, расскажи про них, сукиных сынов!" Пошёл я, пришёл, сидит молодой человек, чёрненькие усики, в очках золотых, зубы палочкой ковыряет и спрашивает - что я знаю? Я говорю так и так, и очень мне это противно: тут людей перебили, истерзали женщин, а он - внимательно палочкой зубы ковыряет, на-ко! Потом отошёл в угол, к шкафчику, наклонился, а на столе - разные вещи и, между прочим, бумажник. Эх, думаю, вот дело-то сделать случай вышел!
– цоп бумажник и за пазуху. Отпустил он меня, а я прямо к знакомому жиду, картузник-старичок, умнеющий еврей, замечательный, всё знал, из кантонистов, как начнёт рассказывать, что с ними делали, - просто ужас слышать! Бедный, конечно, дети, племянники, внуки - полна горница, того гляди раздавишь которого. Его тоже растрепали немножко - стёкла побили, мебель поломали, ну - живое всё цело осталось, спрятавшись. Дал я ему триста сорок семь с двугривенным раздели, мол, потерпевшим, и сам поправься! А он - не понял, да в полицию и заяви на меня, ну, сейчас приходит околоточный: "Вы Лобковичу-еврею дали денег?" - "Дал".
– "Где вы их взяли?" - "Нашёл". А он - не верит, да и этот, ковыряло, объявил - пропал-де бумажник. Ну, меня в острог!

– Ах, брат, - тихо сказал Кожемякин, - действительно, не в уме ты!

– Да!
– согласился Дроздов, кивая головой.
– В ту пору я был совсем не в уме, это и адвокат заметил, и судьи.

– Судили?

– Как же!
– с достоинством подтвердил Дроздов.
– Очень парадно, по всем законам! Тут, на суде, жид и понял, что ошибся, даже заплакал и стал просить, чтобы не судили меня, велели ему молчать, а он ещё да ещё, и увели его, жалко даже стало мне его! Очень он сокрушался, дурачина, ему, видишь, показалось, что деньги-то жидовские, что я их на погроме слямзил...

Кожемякин соскочил на пол, зажёг свечу, помахал в воздухе огонь и, приблизив его к лицу Дроздова, спросил:

– Наврал ты всё это?

Мигая и улыбаясь спокойной, мечтательной улыбкой, Дроздов ответил:

– Нет, зачем врать! Всё верно!

Поставив свечу на стул, Матвей Савельев прошёлся по комнате раз и два, соображая:

"Не врёт. Дурачок он..."

А Дроздов зевнул, подобрал ноги и, укладываясь на лежанке, проговорил:

– А меня-таки одолевает сон!

– Взял бы подушку хоть, - предложил Кожемякин, отходя в угол.

Дроздов не ответил, когда же хозяин подошёл к нему - он уже всхрапывал, посвистывая носом. Кожемякин стоял над ним, охваченный тяжким чувством недоумения, всматривался в его детское лицо с полуоткрытым ртом и думал:

"Невзначай - пожалел, невзначай - украл! Что такое?"

Светало, свеча горела жалко и ненужно, освещая чёрные пятна на полу у кровати; жёлтый язычок огня качался, точно желая сорваться со светильни, казалось, что пятна двигаются по полу, точно спрятаться хотят.