Чтение онлайн

Кровь шумела в ее ушах.

Ипполит опустил голову, и ее рука исчезла в жесткой массе гривы. Она чувствовала жаркое дыхание на своей ладони, она вдыхала сладковатый мускусный запах лошади. Губы Ипполита, мягкие и нежные, как пыльный бархат, щекотали ее кожу. Потом шоколад исчез.

Пони тряхнул своей некрасивой маленькой головой и отступил в кусты розмарина. Патрик отпустил ее кисть.

Нелепо, но ей хотелось плакать.

Рядом раздался голос Патрика:

— Извини. Я подтолкнул тебя слишком грубо.

— Ты не подталкивал меня, — пробормотала она. — Я сделала это, потому что сама хотела.

Он не ответил.

Ей хотелось, чтобы дрожь наконец прекратилась.

— Это просто нервы. А я, действительно, в полном порядке.

Он быстро коснулся ее руки.

— Говоришь как истинная англичанка.

Она не хотела, чтобы он прикасался к ней. Это рождало желание спрятать голову на его груди.

— Антония? — позвал он спустя некоторое время.

Она скрестила руки перед собой.

— Да?

— Прости меня.

— За что?

— За все…

Она покачала толовой.

— Теперь это не имеет значения.

— Имеет. Я попадаю все время ниже линии.

Она издала слабый вздох.

— Как и я. Все время ниже линии.

Они стояли молча, бок о бок. Он был так близко, что она ощущала его дыхание.

— Как ты думаешь, — начал он, — как ты думаешь, может кто-нибудь вернуться назад?

Она покусала губу.

— Не знаю… — сказала она наконец и взглянула на него. — А ты как думаешь?

Зазвонил его телефон.

В глубине кустов розмарина Ипполит заржал и скрылся в ночи.

Патрик громко выругался.

— Извини, — пробормотал он. — Кажется, я забыл это сделать…

Она, шатаясь, подошла и села на парапет, пока он перезванивал.

Закончив разговор, он помолчал, потирая голову, словно она болела.

— Это Моджи, — сказал он. — Пробки перегорели. Она там сидит в темноте.

Антония сжала губы.

— Тогда тебе лучше идти.

Он стоял, глядя на нее.

Она поднялась:

— Спасибо за вино. И… за лошадиную терапию. Спасибо. — Она заставила себя улыбнуться.

Он не улыбнулся в ответ.

Он оставил ее у ворот, в тяжелом аромате цветущего миндаля, разлитом в ночном воздухе.

Моджи смотрела, как Патрик сидел, упершись невидящим взглядом в свои факсы и думала: «Откладывать нельзя, ты должна спросить его прямо сейчас».

Она так нервничала, что едва могла дышать. Она гадала, заметно ли это? Но какая разница? В том настроении, в каком он сейчас пребывает, скорее всего, он ничего не заметит. Он даже не слушал ее глупую ложь о перегоревших предохранителях. Его лицо было отстраненным и каким-то заспанным, словно он только что пробудился от долгого сна.

«Где ты? — мысленно обращалась она к нему. — Ты все еще там, внизу, вместе с ней?»

Моджи чувствовала себя больной. Все разворачивалось перед ее глазами. «Именно поэтому ты должна спросить его, — убеждала она себя. — Тогда, по крайней мере, хоть будешь знать».

Она подошла к столу и села в большое кожаное кресло своей матери. Это помогло ей почувствовать себя спокойнее и лучше овладеть собой, словно она получила частицу силы Дебры.

— Патрик, — начала она, — тот рисунок кантароса, который я тебе дала, он все еще у тебя?

Голубые глаза остановились на ней.

— Думаю, да, — продолжала она, удивляясь, как спокойно звучит ее голос. — Я хочу его забрать.

Он тихо спросил, почему.

Она не могла придумать причину. Она спрашивала просто для того, чтобы посмотреть, отдаст он ей рисунок или нет. Если бы не отдал, то она знала бы, что потеряла его навсегда.

— Какая разница? — сказала она наконец. — Он мой. Майлз отдал его мне.

— Эта вещь не его, чтобы отдавать. — сказал он ровно. — И ты это знаешь. Рисунок принадлежит Антонии.

Она впилась руками в кресло.

— Значит, поэтому ты хранил его все эти годы? Из-за того, что это ее вещь?

Он коснулся стола длинными пальцами.

— Видишь ли, я его должен вернуть.

— Нет. Отдай его мне.

Их глаза встретились. Он смотрел на нее, как взрослый человек на взрослого человека, а не как Патрик на Толстушку Моджи, младшую сестру. Она гадала, много ли он понял.

Патрик мягко сказал:

— Прости, золотко.

Перед ней разверзалась бездна. Она произнесла:

— Ты все еще любишь ее.

— Моджи!

— Мое имя — Имоджин! Имоджин! Имоджин! Имоджин! Ты же обычно говорил правильно! Отчего же перестал? Когда ты начал делать, как они?

— Я…

— Ты не можешь вернуть ей этот рисунок. Что она скажет? Что подумает? Она никогда тебе не простит. И ты это знаешь! — Моджи вылетела из комнаты.

Часом позже она расправилась с двумя упаковками шоколадных бисквитов, четырьмя порциями шоколадного мороженого и семейной порцией рисового пудинга. Ее матрац был усеян обертками и крошками.

Она чувствовала себя совершенно одинокой. Такой же одинокой, как Маленький Принц, стоящий на пустынной черной планете, летящей в пространстве.

Она попыталась дозвониться до отца к его другу в Антибе, но их не оказалось на месте, и она смогла только наговорить на автоответчик:

— Папа, это Моджи. Мы не могли бы завтра уехать домой? Пожалуйста, мне правда очень хочется домой!

Говорить с машиной было хуже, чем в пустоту. В отчаянии она позвонила матери. В Лондоне, должно быть, уже за полночь, но, поскольку в понедельник начинался суд, ее мать не ложилась в постель больше чем на пару часов, если ложилась вообще.

— Дебра Суинберн, — коротко ответила ее мать.

Моджи все время забывала, что мать практиковала под девичьей фамилией.

Моджи различила телефонные звонки, людские голоса, стаккато компьютерной клавиатуры. Она прикрыла глаза и представила штаб на верхнем этаже Уилтон Роуд. Компьютеры и заваленные бумагой столы, и черные галогеновые настольные лампы, как зловещие монахи в сутанах. Целый этаж корпоративной работы и преданности делу, где каждый точно знал круг своих обязанностей.

— Привет, мам, — робко сказала она. — Это я.