Чтение онлайн

– Зачем?

Киен не дерзил, нет. Дерзить этому было опаснее, чем Руа сыну Мидира, опаснее, чем самому Бодб Диргу.

– Ты же не хочешь, чтобы он умер.

Не вопрос, утверждение.

И правда, не хочет. Во всяком случае не так.

Киен до последнего не верил, что Глеб выстрелит, - бить в спину недостойно воина.

Как и прикрываться женщиной. Двумя женщинами.

Рассказу Гаяне Киен поверил сразу.

Аргит сын Финтина поклялся защищать и сдержал слово. Он достоин лучшего, чем смерть от руки труса.

Киен подошел к своему врагу, присел на корточки и зажал рану.

Мужчина проворно поднялся, бросил безразличный взгляд на испорченные брюки, зачем-то топнул ногой, приказал:

– А ну, не шалить!

И направился к валяющемуся в грязи сокровищу Туата де Дананн.

– Что это?
– он попробовал рукоять кончиком пальца.

– Меч Нуаду.

– Ну надо же, - довольное цоканье не вязалось с сошедшимися на переносице бровями.
– И что Глеб обещал тебе за него?

– Пустить мой народ. Сюда.

В ответ на очень нехороший хрип раненного, Киен, не задумываясь, сбросил с пальцев паутину целебного сна.

– Раб мечтает о свободе.

– Я не раб, - он взвился языком пламени, но руки не отнял, - мы...

– Вы просто проиграли, - в этом голосе было понимание, память, печаль.
– Так случается.

Случается.

И союзники становятся непримиримыми врагами.

Люди, еще вчера чествовавшие твою семью, поворачиваются к новым богам.

Забывают. Помогают забыть детям.

И детям детей их.

Но во все времена, погребальными кострами ли, тризнами, ладаном ли и молитвами, да хоть какофонией похоронных оркестров - смерть чтили все.

Ну и сказки, будь они неладны, помогли.

Слушали ведь, потом читали, экранизировали даже, но главное - помнили.

Верили.

И он остался.

Киен увидел, как тень, мелькнувшая на худом лице, исчезла. Черные глаза вспыхнули кострами Самайна, и в ответ на безмолвный призыв из-под снега вынырнула рука.

Полуразложившиеся пальцы сомкнулись на ножнах, а те в ответ замерцали синим. Земля охнула, застонала, как разбуженное от долгой спячки животное, но все же проглотила меч короля.

– Ну-с, - мужчина посмотрел на лежащего в беспамятстве Глеба, - перейдем к виновнику этого торжества.

Он пощупал торчащую из ворота пуховика шею, приподнял веко, прижал ладони к груди. Довольно хмыкнул.

– Чем ты его так?

Киен сглотнул, но врать не стал.

– Мой глаз. Старшие говорят, Балор, мой предок, мог убить. Я не могу. Я смотрю, они падают. Не умирают. Так.

– и долго он будет?

Задав вопрос, тот принялся проверять карманы Глеба.

– Не знаю. Я был злой. Очень злой.

Мужчина деловито ощупал пуховик, проверил брюки и даже сапоги. Подобрал валяющийся на земле кожаный лоскут повязки и, вернувшись, протянул Киену.

– Сюда идут.

Первый вылетевший на поляну волк был черным.

Глава 51

Даже не открывая глаз, Серафима поняла: она в больнице. В нос забились запахи дезинфицирующего средства, кондиционера для белья и почему-то лилий. Последний, как оказалось источал букет на прикроватной тумбочке. Белоснежные лепестки мягко мерцали в свете ночной лампы. Судя по лезущей через щели в жалюзи темноте, солнце село давно.

Серафима потянулась было за мобильным, но из одежды на ней оказались только больничная рубашка и трусы. Пластиковая клипса, сжимавшая палец, царапнула висок.

Как она здесь очутилась?

Она же...

– Умерла, - донесся из темноты знакомый насмешливый голос.
– И воскресла. Ничего удивительного, я так каждый день делаю.

Макс возлежал в предназначенном для посетителей кресле, перебросив ноги через ручку. На молочно-белой подошве высоких кожаных кед синели целофановые бахилы. Серафима хихикнула. В ответ начальник Второго отдела показал ей язык.

Жива! Она жива!

– Но, как?
– она выпрямилась на кровати.
– И почему я здесь и где, - воздуха, такого упоительно вкусного воздуха, едва хватило, чтоб выдохнуть, - где Аргит?

– В реанимации.

Позвоночник вдруг стал мягким, как студень. Серафима покачнулась, и бледные руки моментально прижали ее к подушке.

– А ну, лежи, сердечница, - строго сказал Максимилиан, усаживаясь на кровать.
– Все с ним нормально будет. Операцию Алекс делал, а он Гаяне в свое время из таких лохмотьев собрал, что потом, как честному, человеку жениться пришлось.

Голова работала медленно, пытаясь собрать хоть что-то из дымных перышек воспоминаний и бусин новой информации. Но то ли от волнения, то ли от пережитого, когнитивные способности Серафимы впали в зимнюю спячку, и на все попытки разбудить отвечали яркими сполохами перед глазами, да болью в висках.

Хотя одно она все же осознала и тут же дернулась под неожиданно теплыми ладонями.

– Мне нужно к нему.

Очень нужно.

Потому что там на поляне в кратком миге между последним ударом сердца и беспамятством она поняла, что все ее страхи, опасения, разумные доводы и прочая, годами скапливающаяся в душе ерунда, ничерта не делали ее сильнее.

Что та, закутавшаяся в кокон из отчуждения и табачного дыма, Серафима отчаянно боялась жить. И, как закономерный исход, жизнь, которую она настойчиво отодвигала на безопасное расстояние, у нее забрали.

И, чудом не иначе, дали новую. А в этой новой жизни Серафима Андреева очень-очень постарается не быть ни дурой, ни уж тем более трусихой.

– Тебе нужно лежать, - мягкий голос Максимилиана приглушил острый миг просветления.
– Ты, между прочим, несколько часов как с того света и, в отличие от благословенных потомков богини Дану, не регенерируешь, как ящерица.

– Макс, - она решительно посмотрела в неожиданно серьезные голубые глаза, - я ни хрена не понимаю, что произошло, но когда он придет в себя, я должна быть там. Живая. Он же дал клятву меня защищать, а я... Я должна быть там. Понимаешь?

Он понял, и в палате сразу стало людно.

Сначала Серафиму осмотрел улыбчивый крепыш в синем форменном костюме. Потом сестра лепила на нее датчики холтеровского монитора и помогала влезть в пахнущий лавандой женский медицинкий комплект. Розовый, ну и фиг с ним. Довершили ансамбль родные черные ботинки, синие бахилы и телефон.