Чтение онлайн

Общество, собравшееся на вечеринке, состояло из молодых актеров, актрис, художников и студентов пражских школ изящных искусств; отдав в распоряжение гостей все комнаты виллы, ее хозяин и сам принимал участие в развлечениях. Киношница представила Яромила некоторым людям, дала ему в руку бокал, чтобы он сам наливал себе вино из бутылок, которых тут было вдосталь, и удалилась.

Яромил казался себе в вечернем костюме с белой рубашкой и галстуком неуместно чопорным; все окружающие были одеты непринужденно, небрежно, многие были просто в свитерах. Он вертелся на стуле, пока уже не смог дольше выдержать; снял пиджак, повесил его на спинку стула, расстегнул на шее рубашку и опустил галстук; почувствовал себя немного свободнее.

Все лезли из кожи вон, чтобы обратить на себя внимание. Молодые актеры вели себя, как на сцене, разговаривая громко и неестественно, каждый старался поразить своим остроумием или оригинальностью взглядов. И Яромил, выпив уже несколько бокалов вина, пытался приподнять голову над гладью веселья; подчас ему удавалось бросить фразу, казавшуюся ему дерзко остроумной и на мгновение привлекшую чье-то внимание.

Через стену доносится громкая танцевальная музыка, передаваемая по радио; недавно национальный комитет выделил третью комнату на верхнем этаже семье квартиросъемщика; две комнаты, в которых проживает вдова с сыном, — раковина тишины, со всех сторон осаждаемая шумом.

Мамочка слышит музыку, сейчас она одна и думает о киношнице. Увидев ее в первый раз, она уже издалека почуяла опасность любви между нею и Яромилом. И стремилась подружиться с ней, чтобы заранее занять выгодную позицию, с которой впоследствии можно будет бороться за сына. А теперь со стыдом понимает, что все было напрасно, что все ее усилия гроша ломаного не стоили. Киношнице и в голову не пришло позвать ее на вечеринку. Девица запросто отшвырнула ее.

Однажды киношница откровенно призналась ей, что работает в клубе КНБ лишь потому, что происходит из богатой семьи и нуждается в политической протекции, чтобы продолжать учиться. И мамочка сразу поняла, что эта расчетливая девица использует все в своих интересах; мамочка служила ей только ступенькой, на которую та поднялась, чтобы приблизиться к ее сыну.

А состязание продолжалось: каждый старался овладеть всеобщим вниманием. Кто-то музицировал на фортепьяно, несколько пар танцевали, от стоявших неподалеку группок долетали громкий разговор и смех; иные пытались блеснуть каким-нибудь бонмо, и каждый, чтобы не затеряться, норовил превзойти других в умничанье.

Мартынов тоже там был; высокий, красивый, несколько опереточно элегантный в своем мундире с длинным кинжалом, окруженный женщинами. О, как этот тип бесит Лермонтова! Бог несправедлив, коль он наградил дурака красивым лицом, а Лермонтова — короткими ногами. Но если у поэта нет длинных ног, у него есть саркастический ум, поднимающий его ввысь.

Подойдя к компании Мартынова, он выжидал случая. Потом, выдав дерзкую остроту, наблюдал, как были ошеломлены стоявшие рядом.

Наконец (ее так долго не было) она появилась в комнате: «Как вам здесь нравится?» — она подошла к нему и уставилась на него большими черными глазами.

Яромилу казалось, что к нему возвращается та прекрасная минута, когда они вместе сидели в ее комнате и не могли оторвать взгляд друг от друга.

«Нет, не нравится», — ответил он, глядя ей в глаза.

«Вам скучны гости?»

«Я здесь ради вас, а вас все нет и нет. Зачем вы пригласили меня сюда, если я не могу быть с вами?»

«Здесь столько интересных людей».

«Но все они для меня лишь повод, чтобы быть радом с вами. Они для меня лишь ступени, по которым я хотел бы подняться к вам».

Он чувствовал себя смелым и был доволен своим красноречием.

«Этих ступеней сегодня здесь многовато!» — смеялась она.

«Может быть, вместо ступеней вы покажете мне какой-нибудь потайной коридор, чтобы я сумел побыстрее добраться к вам».

Киношница рассмеялась. «Попробую», — сказала она, взяла его за руку и повела. Она вела его по лестнице к двери своей комнаты, и сердце у Яромила отчаянно забилось.

Но билось оно напрасно. В уже известной ему комнате сидели незнакомые мужчины и женщины.

В соседней комнате давно выключили радио, сейчас глубокая ночь, мамочка ждет сына и думает о своем поражении. Но потом говорит себе, что, если она и проиграла эту битву, все равно будет бороться дальше. Да, так она чувствует: будет бороться, не позволит отнять его у нее, не позволит отстранить ее от него, она всегда пойдет с ним и вслед за ним. Она сидит в кресле, и ей кажется, будто она в пути; будто она идет долгой ночью к нему и ради него.

Комната киношницы полна разговоров и дыма, сквозь который один мужчина (ему, пожалуй, лет тридцать) уже долго и пристально смотрит на Яромила. «Мне сдается, что я о тебе слышал», — говорит он ему наконец.

«Обо мне?» — спросил польщенный Яромил.

Тридцатилетний спросил Яромила, не он ли тот самый малый, который в детстве посещал художника.

Яромил обрадовался, что сможет благодаря общему знакомому легче влиться в компанию незнакомых людей, и горячо поддакнул.

Тридцатилетний сказал: «Но теперь ты уже давно к нему не заходишь».

«Да, давно».

«А почему?»

Не зная, что ответить, Яромил пожал плечами.

«А я знаю почему. Это помешало бы твоей карьере».

«Карьере?» — Яромил попытался рассмеяться.

«Публикуешь стихи, читаешь их на эстраде, наша гостеприимная хозяйка накрутила о тебе фильм, чтобы улучшить свою политическую репутацию. А вот художнику запрещено выставляться. Знаешь наверняка, что о нем писали как о враге народа».

Яромил молчал.

«Знаешь или не знаешь?»

«Да, слышал об этом».

«Его картины сочли буржуазным извращением».

Яромил молчал.

«А ты знаешь, каково сейчас художнику?»

Яромил пожал плечами.

«Его выгнали из школы, и он работает поденщиком на стройке. Потому как не намерен отрекаться от того, во что верит. Рисует только по вечерам при искусственном освещении. Но рисует замечательные картины, тогда как ты пишешь отвратные срачки!»

И еще одна дерзкая острота, и еще, и еще одна, пока красивый Мартынов не ударяется в амбицию. Перед всем обществом он осаживает Лермонтова.

Что, что? Уж не должен ли Лермонтов отказаться от своих каламбуров? Уж не должен ли он извиниться? Никогда!

Друзья уговаривают его. Какой смысл рисковать жизнью из-за глупости? Лучше все уладить. Твоя жизнь, Лермонтов, несравненно дороже, нежели смешной блуждающий огонек чести!

Что, что? Разве есть нечто более дорогое, нежели честь?