Чтение онлайн

"А вот я, маленький человек, - думал Евсей, одиноко шагая по улице, и всех боялся, а писатель меня не напугал".

И Климков, довольный собой, улыбнулся.

"Ничего не мог сказать писатель-то..."

Ему вдруг стало не то - грустно, не то - обидно, он, замедлив шаги, углубился в догадки - отчего это? И снова думал:

"Лучше бы Ольге рассказать тогда..."

XX

Около полудня его разбудил унылый Веков, в пальто и шапке, он держался рукою за спинку кровати, тряс её и вполголоса, монотонно говорил:

– Климков, эй, вставайте, зовут в канцелярию всех, эй, Климков, конституцию объявили, всех агентов собирают по квартирам, слышите, Климков...

Слова его падали, точно крупные капли дождя, полные печали, лицо сморщилось, как при зубной боли, и глаза, часто мигая, казалось, готовились плакать.

– Что такое?
– спросил Евсей, вскакивая с постели. Веков уныло оттопырил губы и сказал:

– Манифест... А у нас, в охране, как в сумасшедшем доме стало... Саша - такой грубый человек - удивительно! Кричит, знаете: бей, режь! Позвольте! Да я даже за пятьсот рублей не решусь человека убить, а тут предлагают за сорок рублей в месяц убивать! Дико слушать такие речи...

Натягивая брюки, Климков задумчиво спросил:

– Кого же это убивать?

– Революционеров... А - какие же теперь революционеры, если по указу государя императора революция кончилась? Они говорят, чтобы собирать на улицах народ, ходить с флагами и "Боже царя храни" петь. Почему же не петь, если дана свобода? Но они говорят, чтобы при этом кричать - долой конституцию! Позвольте... я не понимаю... ведь так мы, значит, против манифеста и воли государя?

Голос его звучал протестующе, обиженно, ноги задевали одна за другую, и весь он был какой-то мягкий, точно из него вынули кости.

– Я туда не пойду, - сказал Климков.

– Как не пойдёте?

– Так. Я сначала похожу по улицам, посмотрю - что будут делать.

Веков вздохнул.

– Конечно, - вы человек одинокий. Но когда имеешь семью, то есть женщину, которая требует того, сего, пятого, десятого, то - пойдёшь куда и не хочешь, - пойдёшь! Нужда в существовании заставляет человека даже по канату ходить... Когда я это вижу, то у меня голова кружится и под ложечкой боль чувствую, - но думаю про себя: "А ведь если будет нужно для существования, то и ты, Иван Веков, на канат полезешь"...

Он метался по комнате, задевая за стол, стулья, бормотал и надувал щёки, его маленькое лицо с розовыми щеками становилось похоже на пузырь, незаметные глаза исчезали, красненький нос прятался меж буграми щёк. Скорбящий голос, понурая фигура, безнадёжные слова его - всё это вызывало у Климкова досаду, он недружелюбно заметил:

– Скоро всё устроится по-другому, - так что теперь жаловаться не к чему...

– Но ведь не хотят у нас этого!
– воскликнул Веков, взмахнув руками и останавливаясь против Евсея.
– Понимаете?

Евсей, обеспокоенный, повернулся на стуле, желая возразить что-то, но не мог найти слов и стал, сопя носом, завязывать ботинки.

– Саша кричит - бейте их! Вяхирев револьверы показывает, - буду, говорит, стрелять прямо в глаза, Красавин подбирает шайку каких-то людей и тоже всё говорит о ножах, чтобы резать и прочее. Чашин собирается какого-то студента убить за то, что студент у него любовницу увёл. Явился ещё какой-то новый, кривой, и всё улыбается, а зубы у него впереди выбиты очень страшное лицо. Совершенно дико всё это... Он понизил голос до шёпота и таинственно сказал:

– Всякий должен защищать своё существование в жизни - это понятно, однако желательно, чтобы без убийства. Ведь если мы будем резать, то и нас будут резать...

Веков вздрогнул, склонил голову к окну, прислушался и, подняв руку кверху, побледнел.

– Что это?
– спросил Евсей.

Гулкий шум мягкими неровными ударами толкался в стёкла, как бы желая выдавить их и налиться в комнату. Евсей поднялся на ноги, вопросительно и тревожно глядя на Векова, а тот издали протянул руку к окну, должно быть, опасаясь, чтобы его не увидали с улицы, открыл форточку, отскочил в сторону, и в ту же секунду широкий поток звуков ворвался, окружил шпионов, толкнулся в дверь, отворил её и поплыл по коридору, властный, ликующий, могучий.

Но Веков выглядывал из форточки и поминутно, быстро ворочая шеей, говорил торопясь и обрывисто:

– Народ идёт, - красные флаги, - множество народу, - бессчётно, разного звания... Офицер даже... и поп Успенский... без шапок... Мельников... Мельников наш, - смотрите-ка!

Евсей подскочил к форточке, взглянул вниз, там текла, заполняя всю улицу, густая толпа. Над головами людей реяли флаги, подобно красным птицам, и, оглушённый кипящим шумом, Климков видел в первых рядах толпы бородатую фигуру Мельникова, - он держал обеими руками короткое древко, взмахивал им, и порою материя флага окутывала ему голову красной чалмой. Из-под шапки у него выбились тёмные пряди волос, они падали на лоб и щёки, мешались с бородой, и мохнатый, как зверь, шпион, должно быть, кричал - рот его был широко открыт.

– Куда они идут?
– пробормотал Климков, обернувшись к товарищу.

– Радуются!
– сказал тот, упираясь лбом в стекло окна.

Оба замолчали, пропуская мимо своих глаз пёстрый поток людей, ловя чуткими ушами в глубоком море шума громкие всплески отдельных возгласов.

– Какая сила, а? Жили люди каждый отдельно - вдруг двинулись все вместе, - неестественное событие! А Мельников, - видели вы?

– Он всегда стоял за народ!
– объяснил Евсей поучающим голосом и отошёл от окна, чувствуя себя бодро и ново.

– Теперь - всё пойдёт хорошо, - никто не хочет, чтобы им командовали. Всякий желает жить, как ему надобно, - тихо, мирно, в хороших порядках! солидно говорил он, рассматривая в зеркале своё острое лицо. Желая усилить приятное чувство довольства собой, он подумал - чем бы поднять себя повыше в глазах товарища, И таинственно сообщил:

– А знаете - Маклаков бежал в Америку...

– Вот как!
– безучастно отозвался шпион.
– Что же, он холостой человек...

"Зачем я сказал?" - упрекнул себя Евсей, потом с лёгкой тревогой и неприязнью попросил Векова: - Вы об этом не говорите никому, пожалуйста!

– О Маклакове? Хорошо. Мне надо идти в охрану. Вы не пойдёте?

– Выйдем вместе...

На улице Веков вполголоса, с унылым раздражением, заметил:

– Глуп народ всё-таки! Вместо того, чтобы ходить с флагами и песнями, он должен бы, уж если почувствовал себя в силе, требовать у начальства немедленного прекращения всякой политики. Чтобы всех обратить в людей, и нас и революционеров... выдать кому следует - и нашим и ихним - награды и строго заявить - политика больше не допускается!..