Чтение онлайн

Князь Андрей Александрович норовил вывернуться, да сил нет. Мысль в голове одна - не умереть бы, пожить. Хотелось дохнуть во всю грудь, но воздух был горячий, словно кипяток.

Только к утру полегчало. Князь кликнул отрока, спавшего у двери:

–  Выставь оконце.

Отрок поспешно вынул из оконного проема свинцовую раму, и утренняя прохлада влилась в опочивальню…

А приснилось князю, будто осадили Владимир враги и нет ни из города, ни в город пути. Полыхает пригород, и лезут недруги на приступ. Но кто они - татары или русские князья, кои посягнули на его, Андрея, великокняжескую власть? Он, великий князь, поднимается на стену, его тяжелый меч опускается на вражеские головы. Но почему он стоит в одиночестве, где его гридни, его дружина?

Но что это? Ближайший к нему враг поднял голову, и князь Андрей Александрович узнает тверского князя Михаила Ярославича. Тот возносит меч, но князь Андрей успевает отбить удар. Тверич кричит и снова бросается на великого князя. Вдругорядь князь Андрей Александрович отражает удар. Он ясно слышит звон мечей, рев множества глоток, и ему становится страшно. Неужели суждено погибнуть от меча тверича?..

Неожиданно лик князя Михаила Ярославича преображается в лик Даниила. Он грозно вопрошает: «Брате Андрей, ты ненасытен, аки волк, ты алчешь, не зная меры. Не мы, князья русские, тебе друзья, а ордынцы, и Господь за все с тебя спросит!»

Даниил заносит меч над головой Андрея, но тут меж князьями неожиданно возникает княгиня Анастасия. Она простирает руки, и князь Андрей четко слышит ее голос: «Князья, уймитесь, вы братья единокровные!»

И Даниил опускает меч, отворачивается. Ох как хочется Андрею в этот момент ударить Даниила, но он понимает, что его меч падает не на московского князя, а на Анастасию.

Вдруг в мгновение исчезают и Даниил, и враги, а княгиня смотрит на него с укором и говорит: «Вот до чего довела тебя, князь Андрей, твоя ненасыть…»

В голосе Анастасии ему чудится столько презрения, что он пробуждается.

Гридни разожгли на высоком берегу костер, жарили на вертелах убитого вепря. Мясо было жирным, и сальные брызги шкварчали на углях. Тянуло духмяно, гомонили гридни, лишь Любомир, отойдя в сторону, уселся на сваленное ветром дерево и задумался.

Как давно это было, когда он жил в деревне, под Городцом. Отец, смерд, пахал землю, сеял рожь, а мать помогала ему и ухаживала за скотиной. В хлеву у них стояли корова, несколько овечек, а за перегородкой откармливались два кабанчика. Когда в полюдье являлся за данью княжий тиун, он забирал часть урожая, мясо - солонину и свежатину - да еще немало того, что семья припасла с осени.

Тогда подросток Любомир ненавидел тиуна и гридней, которые собирали дань. Но прошло несколько лет, и Любомир попал в дружину князя. Теперь он сам ездит с князем в полюдье, творит несправедливость. А еще вспоминалась Любомиру соседская деревенская девчонка, какая нравилась ему. Потом на мысль пришла Дарья. Явилась и исчезла, а сознание подчинила княгиня. Анастасия ворвалась в его сердце неожиданно и завладела им. Трудно Любомиру сдерживать свои чувства, он знает, это тайная любовь, и не может предсказать, чем она закончится… Сладкая и горькая любовь. Гридин по нескольку раз в день видит княгиню, слышит ее голос, но должен таиться, скрывать свои чувства. Он боится, чтобы кто-нибудь не проведал о его любви, опасается навредить княгине. В последний выезд за город, когда они остались наедине, Анастасия сказала ему, что скорее удалится в монастырь, чем согласится потерять его, Любомира. Но ведь и он теперь не мыслил себе жизни без княгини…

У костра громко переговаривались гридни, весело смеялись, и им было непонятно уединение Любомира. Наконец кто-то позвал его, и гридин поднялся, нехотя подошел к огню.

Подул резкий ветер, и понесло первые снежинки. Вдруг снова потеплело, но было ясно, что это последние дни перед зимними холодами. В такую пору смерды заканчивают подготовку к зиме, а бабы и девки ходят в лес, собирают морошку, клюкву.

Ближе к зиме в городах искали приюта лихие люди, жили таясь. Сыскав какую-нибудь избу-убежище, днями отсиживались в кабаке, пережидая морозы, и с нетерпением ждали весны, когда их охотно примет лес.

В Москве ватажники облюбовали кабак Ермолая: хоть Кремль и под боком, но хозяин надежный, не выдаст. Старый гусляр Фома, расставшись с Олексой, последние дни доживал у кабатчика. Лихих людей он узнавал по имени, и они его узнавали, звали за стол, угощали.

Забрели как-то в кабак три товарища, уселись за стол. Подмигнул один из ватажников Ермолаю - тот им мигом на стол выставил капусту квашеную, дымящиеся щи с потрохами, хлеб ржаной да жбанчик пива хмельного.

Ватажник, кряжистый, крупный, с бородой до пояса, позвал старца, стоявшего поодаль:

–  Садись с нами, Фома, поведай, что на свете слыхивал?

–  Эк, Фома, тебя и годы не берут!
– заметил второй ватажник.

–  Я однажды смерть ждал, а она меня пожалела, Сорвиголов, - отшутился старец.
– Верно, там во мне нет нужды.

А Сорвиголов бороду огладил, посмеялся:

–  Может, с нами в зеленый лесок потянет?

–  Да уж нет, Сорвиголов, от Ермолая никуда, а коли выгонит, тогда у меня одна дорога - к тебе.

–  Приходи, только гусли с собой захвати.

–  Эк, вспомнил, гусли-то я Олексе отдал. Но я и без струн вас потешать буду.

–  Ежели так, рады тебе будем.

И, налив в глиняную кружку пива, Сорвиголов протянул ее старцу.

–  А Олексу, слыхивал, князь Даниил в дружину взял.

–  Что ж ему горе мыкать да у меня, старца, в поводырях ходить?

Промолчали ватажники, принялись хлебать щи, а Фома, прихватив щепотку капусты, долго жевал ее беззубым ртом. Наконец проглотил, покачал головой:

–  Ужели и я когда-то был молодым? Кабатчик сказал:

–  Чему сокрушаешься, Фома, ты сегодня старец, мы - завтра.

–  То так, все мы гости на земле, а настигнет час - и примет нас Господь в жизнь вечную.

Сорвиголов отложил ложку:

–  Однако, Фома, я на этом свете еще погулять хочу.

–  Гуляй, молодец, но помни о суде Господнем.

–  Мы, Фома, и на этом свете судимы, - добавил другой ватажник.
– Здесь над нами суд вершат князья и бояре да их тиуны.

Сорвиголов перебил его:

–  Ежели мы до них добираемся, тогда наш суд над ними вершим, по нашей справедливости.

В кабак вошел гридин, и ватажники замолчали, продолжая хлебать щи. Гридин подсел с краю стола, попросил пива, и Ермолай принес ему чашу. Дружинник пил мелкими глотками, косясь на ватажников. Наконец оставил чашу, спросил:

–  Откуда и кто такие, молодцы? За всех ответил Сорвиголов:

–  Люди мы пришлые, нужду мыкаем, версты меряем от Ростова до Москвы.

–  Кхе.
– Гридин допил пиво, стукнул чашей.
– Тогда ясно, соколы.

Встал и, не проронив больше ни слова, вышел.

Поднялись и ватажники:

–  Прощай, Ермолай, спасибо за хлеб-соль, а нам здесь ныне оставаться небезопасно. Ты же, Фома, ежели надумаешь, нас сыщешь.

И еще одна зима минула. С метелями, снеговыми заносами, когда от деревень к городу пробивались по бездорожью. Сани не катились, плыли, глубоко зарываясь в снег. Пока доберется смерд до города на торжище, кони из сил выбивались.