Чтение онлайн

И мы повторили.

– Да-а...

– Нравится?
– довольно хмыкнул Горталов.
– Это тебе не кампари, приятель...

Я чуть не подавился икрою. Но не подавился, проглотил - вместе с вопросом, так и рвущимся на волю. Но не выпущенным под подписку о невыезде. Сказались годы, проведенные в прокуратуре. Да и Мишу Горталова я слишком хорошо знаю и всегда жду от него подвоха, не дам застать себя врасплох.

– Ты кушай, кушай, - мягко улыбнулся Горталов. Он снял берет со шнурочками, огладил гладко выбритый, как модно у крутых вояк, череп.
– У Игоря Степановича небось не кормили...

Сам он ел по-солдатски, быстро и жадно, как ест сильно проголодавшийся и вечно спешащий человек любую еду, будь то икра или перловая каша. Не до изысков ему, не до смакования, когда есть потребность утолить здоровый мужской аппетит. Даже и не аппетит, а голод крепко поработавшего на свежем воздухе мужика. Брал здоровенной лапой, обтянутой черной перчаткой с обрезанными пальцами, крохотный бутерброд с икрой, подносил ко рту и заглатывал целиком.

Покуда он насыщался, я следил за движениями его рук и думал о предназначении беспальцевых перчаток. Прежде я считал их проявлением дешевого шика: не водит же Горталов служебный броневик, когда выезжает с группой захвата на операцию, руки у него на баранке не скользят, нет необходимости в черной замше. А теперь до меня дошло, что перчатки эти для другой цели. Пальцы у них обрезаны - чтобы сподручнее было стрелять. А сами они предназначены защищать костяшки пальцев при ударе кулаком, вот для чего. Хорошо поставленным кулаком, вроде горталовского, легко отключить, а то и вовсе прикончить противника без всякого холодного или огнестрельного оружия. И наверняка приходится Горталову и его подчиненным отключать и приканчивать. Ну так не разбивать же каждый раз костяшки себе в кровь...

И еще ладони защищает перчатка - вдруг схватишься ненароком за колючую проволоку или за битое оконное стекло, можно порезаться или уколоться.

Мелочь вроде бы, но оттого, что я что-то новое понял про перчатки Горталова, я и про него самого что-то новое начал понимать. И как-то по-другому теперь на него, насыщающегося на манер удава, смотрел.

– Ай, хорошо...
– потер Горталов ладонью об ладонь, заглотив последний бутерброд.
– Теперь можно и выпить не спеша, и поговорить... Давно, между прочим, следовало бы нам с тобой поговорить, а, Сережа?

– Может быть. Я, кстати, от тебя не прятался...

– Я заметил. Это я заметил, будь спокоен. Я издали за тобой наблюдал. Интересно, думаю, как себя человек поведет. Это как, знаешь, под прикрытием человека в первый раз посылаешь работать и бдишь издалека: есть у него мандраж или нет? Естественно себя ведет или сразу видно, что подсадной... Тебе ведь приходилось в этой роли выступать?

– Приходилось.

– Угу. Только не здесь, на Севере... Наслышан, как же. Интересно мне, Сережа, что ты почувствовал, когда тому жлобу пулю в лоб влепил?

– Ничего.

– Совсем ничего?

– Совсем ничего.

– Но ты ведь в первый раз тогда, да?

– Стрелял? В первый раз. И в меня тоже - в первый раз...

– И ничего?

– Слишком быстро. Только свистнуло слева над ухом, а он уже падает с дыркой во лбу. И тишина. А потом все заорали, кинулись, начальство понаехало - не до эмоций было. Ребята потом его пулю из дерева выковыряли, мне подарили. На память.

– Хранишь?

– На цепочке ношу.

– Это правильно.
– Он налил еще коньяку. Мы выпили.
– Да, хороший коньяк, не обманули черти косоглазые... А я вот не ношу...- Он улыбнулся чему-то своему, покачивая бокал с остатками коньяка.
– А насчет этой... Ирины Аркадьевны... ты не бзди - там дело личное, никакого криминала. Никто тебя за жопу не возьмет, если что.
– Он смотрел исподлобья.
– Я думал, ты все-таки спросишь... Спроси, не стесняйся, дядя разрешает.

– Знал бы, о чем спросить, - спросил бы, - пожал я плечами.
– Честно говоря, не думал, что ты как-то причастен.

– Еще как причастен!
– Горталов склонился над столиком, заговорил еще тише, глядя мне прямо в глаза: - В кабинетах, где ты сегодня впервые побывал, я, можно сказать, свой человек, без стука вхожу. И когда в тех кабинетах в чем-то нуждаются, то не брезгуют ко мне за советом или помощью какой обратиться. Так что я очень даже причастен. И многое, хотя и не все, могу тебе рассказать - если ты, конечно, правильные вопросы мне задавать будешь. Ну?

Он смотрел насмешливо, снисходительно, свысока. Очень светлые, словно выцветшие на солнце, серо-голубые немигающие глаза, прямой, резко очерченный нос, поджатые в ниточку губы. Юберменш, белокурая бестия, солдат удачи. Когда-то такими в кино изображали эсэсовцев, теперь американцы с такими лицами покоряют чужие миры или защищают Америку от русской мафии, японских якудза, китайских тонгов и исламских террористов.

Не знаю как тем, кого они защищают, а мне рядом с такими - когда они не на экране, а во плоти и крови - страшновато. Про себя я знаю, что я нормальный человек, со своими достоинствами и слабостями, знаю, что в принципе не способен на особые зверства: не буду пытать человека, вырезать у него на груди красную звезду или свастику, не ударю, не выстрелю, если меня первого не ударят, в меня не выстрелят, - а знают ли они? Есть у них внутри какие-то ограничители или они признают над собой только силу - еще большую силу, чем та, которой они обладают, а все слабое заведомо подчинено им, суперменам-победителям?

Не хотелось бы мне проверить это на своем опыте...

– Ну так что?

Спросить? Или все-таки выдержать характер до конца? Или как раз не надо ничего выдерживать - чтобы Горталов не подумал, что я боюсь быть перед ним собой, стараюсь выглядеть сильнее, чем я есть на самом деле.

– Ладно, спрошу. Что им надо от моих старых друзей? Что именно они хотят знать?

– Этого я не скажу. Не потому что не знаю - потому что не нужно это тебе. Если ты будешь знать, какого рода информацию от тебя ждут, ты невольно начнешь под них подстраиваться, будешь какие-то факты отбрасывать как ненужные - а вдруг это именно то, ради чего они все это затеяли? Главное - объективность и непредвзятость. И не бзди. Может быть, если все правильно сделаешь, ты одному из своих друзей очень крупно поможешь. Но это все, что я тебе могу сказать.

– Допустим. Еще один вопрос. Можно?

– Сделай одолжение.

– Очень хотелось бы узнать, кто тот неведомый "друг" или "доброжелатель", который меня во все это втравил? Погоди, погоди, - я поднял руку, увидя на лице Горталова все ту же снисходительную ухмылку.
– Я заранее знаю, что ты опять мне скажешь: не положено, объективность и непредвзятость и всякий прочий вздор. Но, согласись, это все-таки слишком близко меня касается. Кто-то рекомендовал меня людям, которых я не знаю, без моего разрешения и без моего ведома, и неизвестно еще - с добрыми намерениями или нет. И мне плевать - положено мне или нет, но все же хотелось бы знать, кто этот доброжелатель. Потому что тогда я буду знать, добра он мне хотел или зла. И соответственно буду менять линию поведения.

– А если человек просто так тебя рекомендовал - без добрых или злых намерений? Просто спросили его: кто может помочь в этом деле? Да, конечно же, Сережа Платонов, кто же еще! Такого варианта ты не допускаешь?

– Нет, не допускаю. Видишь ли, Миша, много чего я за сорок без малого лет узнал, и по большей части все это в жизни не нужно, одна суета и томление духа, но в одном я убежден крепко, потому что сам до этого дошел и на себе не раз проверил. Всегда, абсолютно всегда все люди действуют только в своих собственных интересах. К тебе приходят с просьбой о помощи, или предлагают заработать, или говорят о защите высоких идеалов, но в основе всегда одно: тебя используют в собственных интересах, а потом выбросят за ненадобностью.

– Бред...
– поморщился Горталов.

– Может, и бред. Но это мой бред, я с ним живу и буду жить, потому что я в этот бред верю, как в слово божие.

Помолчав, мы выпили каждый за себя, не чокаясь. Солнце по-прежнему глядело на меня через плечо Горталова, ветер лениво шевелил ветки над головой, бодрый голос по радио предлагал путевки в Египет, на Кипр, в Таиланд и Бирму - куда угодно, лишь бы подальше, подальше отсюда...

– Это я тебя рекомендовал, - спокойно произнес Горталов.