Чтение онлайн

– Шел бы ты на фиг отсюда, Сережа! Никто тебя сюда, между прочим, не звал. С чего ради ты вдруг ко мне заявился? Жена из дому выгнала?

– Пока нет.

– Жалко. Но тем лучше для тебя. Есть, стало быть, куда пойти. Не будет меня совесть мучить, что выгнала тебя на улицу. Жена-то богатая небось, а, Сережа?

– С чего ты взяла?

– Так не на свои же кандидатские ты такую машину купил. Или ты уже доктор?

– А про то, что я кандидат, откуда знаешь?

– Сорока на хвосте принесла:

– Передай сороке, что я еще не доктор. Но скоро буду. А машина не моя - казенная.

– Ты, стало быть, с подорожной по казенной надобности?

– Вроде того.

Перерыв. Не то перемирие, не то просто перекур. Каждый закурил свои, прикурил от своей зажигалки. Даже пепельницу мне Нина отдельную поставила. Чтобы не смешивался ее пепел с моим. Смешно.

– Чего ухмыляешься?

– Так, представил:

Две урны с прахом - ее и моя. И чей-то голос за кадром убедительно просит: "Только не перепутайте! Только чужого пепла не насыпьте!" Как будто на том свете не все равно. Может быть, даже веселее будет, если перемешать. Добавить моего пепла к ее праху. Или наоборот.

– Выпьешь?

– Не стоит. Я за рулем. Машина чужая, лучше не рисковать.

– Ну и правильно. Я бы тебе предложила остаться - по старой дружбе. Но не могу. Свидание у меня сегодня. Дочка уехала к отцу своему погостить. Так что никто не будет меня презирать. Никто не будет мораль читать. Грех не воспользоваться моментом, ты уж прости.

– Я понимаю.

– Ни черта ты, Платонов, не понимаешь. Ты даже и не пытаешься понять. Ты слушаешь меня и не слышишь. Все вы, мужики, такие:

– А-а:

– Что "а-а"?

– Теперь понимаю.

Я действительно начал понимать. Отдельные мелочи, детали обстановки, мелькнувшие в разговоре слова и фразы, что-то такое в самой атмосфере квартиры, фотографии на столе, заставка на экране монитора - компьютер тут, видимо, не выключается никогда, - список собеседников, а точнее собеседниц в постоянно присутствующем на экране меню ICQ:

– Нет, - махнула рукой она.
– Я так все-таки не могу. Черт с ним, со свиданием, в конце концов! Положу тебя в Машкиной комнате. А сейчас я хочу кофе с коньяком. И хочу, чтобы ты со мной выпил.

– Я выпью. Выпью. И совсем не обязательно портить из-за меня свидание. Твоей подруге будет неловко при мне. Да и мне, честно говоря, тоже. Когда вы встречаетесь?

– В шесть.

– А сейчас только половина первого. У меня в запасе целых пять часов. Две рюмки коньяка за пять часов выветрятся без следа. Или ты хочешь заставить меня выпить целую бутылку?

– Нет. Двух рюмок будет вполне достаточно. Мне тоже много нельзя. Она: - Нина улыбнулась. Нина улыбнулась мне благодарно. Ей стало легче со мной, не надо больше притворяться.
– Она не любит, когда я много пью.

– А ты много пьешь?

– Сейчас уже нет. А раньше у меня были проблемы. Пришлось лечиться.

– Я тоже был на грани. Но обошлось.

Это неправда. Ложь во спасение. К опасной грани я даже близко не подходил. Хотя прокурорские пьют ничуть не меньше милицейских. Некоторые даже больше. И в академии юридической все навечно пропахло коньяком. Но все же я не дошел до той стадии, когда без выпивки не прожить и дня.

Когда Нина вышла на кухню, я быстро расстегнул на груди рубашку и перемотал пленку крохотного диктофона, спрятанного у меня на животе. Вряд ли все сказанное нами до сих пор представляет какой-то интерес для Игоря Степановича. Будет обидно, если пленка кончится как раз тогда, когда мы наконец заговорим о деле. Я успел перемотать пленку и даже проверить при помощи крохотного наушника, спрятанного в воротничке рубашки (ну чем я не шпион!), качество записи, прежде чем в коридоре раздались шаги.

Нина принесла кофе - настоящий, черный, с густой коричневой пенкой, расставила на столе между нами рюмки, маленькие, из полупрозрачного фарфора, кофейные чашечки, блюдце с нарезанным и посыпанным сахарной пудрой лимоном и бутылку грузинского коньяка. Нина разлила кофе, я наполнил рюмки.

– Ну: За что выпьем?

– За нас, - предложила она.

– За нас!

Мы выпили. Закусили лимоном. Прихлебнули кофе. И как по команде закурили. Кофе, коньяк и сигарета - три обязательные составляющие. Одно без другого теряет половину своей прелести.

– А помнишь, - улыбнулась сквозь сигаретный дым Нина, - как Наталья угощала нас французским коньяком?

– Еще бы!

– Почему-то коньяк был в графинчике. И она долго объясняла, что бутылку у нее кто-то выпросил как сувенир: Что-то в это роде. Вы все пили и нахваливали. Еще бы! Французский коньяк! Тогда он у нас был еще редкостью. А я про себя думала, что никакой он не французский, а самый обыкновенный армянский. Просто Наталья хотела вам, мальчишкам, пустить пыль в глаза. Вас ведь так легко обманывать. Что мальчишек, что мужчин. Вы сами всегда готовы обмануться.

– Ну, положим, не всегда. Насчет коньяка у меня тоже такая мысль была. И у Андрея тоже. Он мне потом по секрету сказал.

– А мне Боря Путешественник. Я с ним часто общаюсь через "аську".

– Я тоже. Вот кому повезло в жизни, правда? По крайней мере он единственный, кто может с чистой совестью сказать, что живет не как все.

– А как же Андрей?

– А что - Андрей?
– Во мне проснулся дух противоречия, разбуженный Натальей Васильевной.
– В наше время быть богатым - не исключение, а правило. По крайней мере все хотели бы жить так, как он, только не получается. А вот подражать Боре немногие бы захотели.

– Это точно.

– А ты?

– Что я? Я бы ни за что! Я змей ужасно боюсь.

– Я не про то. Твой образ жизни тоже вряд ли назовешь традиционным.

– Вот ты про что: - Она небрежно закинула ногу на ногу, сощурила глаза, улыбнулась.

Кожа на ногах, я заметил, у нее гладкая и загорелая, как в молодости, ногти покрыты нежно-розовым лаком, пятки розовые и гладкие, как у младенца. Возраст выдают, пожалуй, только руки и, в меньшей степени, лицо и шея. Может пока себе позволить принимать меня по-домашнему, без малейших следов макияжа, в простеньком халатике и тапочках на босу ногу, и при этом производить впечатление ухоженной и красивой женщины. Впечатление, которое она не стремится производить. По крайней мере - на меня. И на других мужчин тоже. Мы - вне игры. Наше мнение больше ничего не значит для Нины и ее новых подруг. Нас даже не особенно стесняются - как мы не стесняемся своих домашних питомцев.

– Можешь не говорить об этом, если не хочешь.

– Да нет, я этого не стыжусь. И даже дочка привыкла и перестала меня стыдиться. Хотя и не собирается следовать моему примеру, - уточнила Нина. Папаше своему ничего не говорит, и на том спасибо: Но ты ведь не для того ко мне приехал, чтобы выслушивать бредни старой лесбиянки!

Нина не покраснела и не побледнела, произнося страшное слово. Рука с сигаретой не дрогнула. И глаз от меня она не отвела, напротив, пристальнее вглядывалась, словно хотела понять, какое произвела на меня впечатление. Но я тоже не промах. Я слишком долго работал следователем прокуратуры и научился владеть собой. К тому же я здесь действительно не затем, чтобы выслушивать проповеди о преимуществах лесбийской любви. Другое дело, что я пока что не знаю, поможет необычная ориентация Нины моему делу или помешает. Понятно, что шантажировать ее этим бесполезно. Она уже приспособилась к своему нынешнему состоянию и не делает из него тайны. А где нет тайны, нет повода для шантажа. Чувство вины? Вряд ли она чувствует себя виноватой перед кем-то. И уж в последнюю очередь - передо мной. Остается одно: ее несомненная благодарность к Андрею. В этом обмануться трудно. Он благодетель не только для половины города. Он что-то такое сделал для Нины - думается, не только компьютер, это мелочь, приятное дополнение к главному, - в чем-то он ей по-настоящему помог. И ради него она готова на многое.